Оставив машину на набережной и спрятав пистолет в бардачке, я вошел в парадное и поднялся на этаж, где жила Татьяна Чуркина.

Она открыла дверь и удивилась так, будто мы никогда не встречались раньше.

– Николай! – наконец вымолвила она. – Я вас сразу и не узнала. Вы выглядите таким… поздоровевшим и отдохнувшим. Входите, входите. – Она пошла впереди, модная юбка красиво облегала соблазнительные бедра. – Я так надеялась получить от вас весточку. Думала почему-то, может, позвоните из Вашингтона. Беспокоилась, не случилось ли чего.

– Прежде всего я хотел заполучить твердые доказательства.

– Ну и как? Заполучили? – опасливо спросила она, когда мы прошли большую гостиную и присели около окна.

Помолчав немного и взглянув ей в глаза, я решительно ответил:

– Да. Вы были правы. Он абсолютно не виновен.

– Ну и слава Богу! – с облегчением воскликнула она, озабоченное выражение мигом сошло с ее линя.

– Его убили и не дали ему выполнить свой служебный долг.

Она как-то жалко улыбнулась, потом задумалась.

– Тогда почему же о нем все еще говорят непотребное? Сначала его называли шантажистом, теперь – вдохновителем и организатором всей преступной банды.

– Это для отвода глаз, чтобы выгородить других. Он никогда не был ни тем ни другим, уж поверьте мне, Таня. Ваш отец – честный человек, честный сверх всякой меры, так что стал даже ошибаться.

– И вы напишете об этом?

– Разумеется, напишу.

– Спасибо вам, Николай, – просияла она, – спасибо за все.

Таня встала и пошла в маленькую гардеробную у двери, где сняла с вешалки жакетку. Послышалось какое-то металлическое позвякивание. Я увидел на черной жакетке разноцветные орденские колодки, поблескивающие ордена и медали.

– Сегодня на Красной площади демонстрация, – объяснила Чуркина. – Я пойду туда с детьми. Спасибо вам еще раз. Для меня это будет самый чудесный Первомай.

Внутри у меня все напряглось, лицо вытянулось. Я не мог скрыть недоумения: этот праздник всегда был для меня символом того, что я презирал, – длинные грохочущие колонны танков, ракет, шеренга за шеренгой марширующие солдаты, словно механические роботы, как ненавистные гитлеровские эсэсовцы.

Я не понимал, почему массы охватывает милитаристский угар? И эти гигантские портреты: еврея Маркса, немца Энгельса, по-европейски образованного юриста Ленина. На мавзолее в строгом порядке стоят члены политбюро с сияющими лицами и со скрытой недоброжелательностью и злобой в глазах.

– Вы не одобряете мое намерение, да? – спросила Чуркина.

– Я не одобряю все, что прославляет тиранов и диктаторов.

– Мой отец к таковым не относился. Он был героем минувшей войны, патриотом и вообще человеком с большой буквы.

– И коммунистом к тому же.

– Да, и им тоже. Вы ведь не думаете, что я говорю неправду?

– Наоборот. Я полагаю, очень важно знать правду всему народу.

– О чем вы?

– Правду о 75-х годах тоталитарного режима, репрессий, террора, отрицания неотъемлемых прав человека.

– Но не коммунисты же лишили моего отца прав человека и жизни, верно?

– Да, не они. Тут вы правы. – Не признать этого я тоже не мог.

– А вы знаете, кто это сделал?

– Да, я спрашивал его о вашем отце. Поэтому я так твердо говорю о его невиновности.

Она только искоса глянула на меня.

– Почему же тогда вы не говорите мне его имя? Вы его назовете?

– Не уверен.

– Ничего не понимаю.

– Я полагал, вы бы хотели восстановить доброе имя своего отца?

– Безусловно. Но, кроме того, хотела бы, чтобы тот, кто несет ответственность за его смерть, был бы наказан.

– Человек, который убил его, теперь сам мертв.

– Но я же сказала: тот, кто несет ответственность за его смерть.

– А если я скажу, что это может повредить России?

– Что вы имеете в виду?

– Демократию, вот что. Наши обязательства перед свободным обществом. Ваша просьба может иметь последствия, которые…

– Это не имеет ничего общего с тем, о чем я прошу, – с негодованием перебила меня она. – Отца убили преднамеренно и хладнокровно. Я взываю к справедливости. У меня на это есть полное право. И у отца тоже.

– Обычно справедливость лучше всего видна тогда, когда выслушивают и оценивают противоположные точки зрения. Этим я как раз и занимаюсь.

– Согласна с вами. Но в конце концов точка зрения одной стороны оказывается убедительней противоположной точки зрения и перевешивает ее на весах правосудия.

– Бывает, что стрелка этих весов может легко качнуться и в другую сторону.

Она долго и внимательно смотрела на меня, затем согласно кивнула и пошла звать детей:

– Ребята! Мы можем опоздать.