Я думать не думал о том, что Гвиневера рядом, и осознал ее присутствие, лишь заслышав звонкий смех. Смех этот несколько подпортил мне весь эффект: я здорово смутился. Принялся было извиняться, но она лишь отмахнулась.

— Дерфель, ты великолепен, — похвалила она. Я приподнял нащечники шлема.

— Я-то надеялся, что мне уже не приведется надевать этот доспех, госпожа.

— Ты сейчас говоришь в точности как Артур, — криво усмехнулась Гвиневера и, обойдя меня кругом, залюбовалась на полоски кованого серебра, образующие на моем щите звезду Кайнвин. — В толк взять не могу, — заметила она, вновь оказавшись со мной лицом к лицу, — отчего ты вечно одеваешься как свинарь, а вот на войне блистателен, аж глаза слепит.

— И вовсе я не похож на свинаря, — запротестовал я.

— На моих свинарей и впрямь не похож, я терпеть не могу грязных нерях, даже если это свинопасы, так что уж приличной одеждой-то я их всегда обеспечивала.

— И мылся я не далее как в прошлом году, — настаивал я.

— Подумать только, совсем недавно! — поддразнила она, изображая благоговейное изумление. При ней был охотничий лук, и за спиной — колчан со стрелами. — Пусть только явятся эти саксы, — пригрозила она, — уж я отошлю душу-другую в Иной мир.

— Если явятся, — сказал я, зная, что так оно и будет, — увидишь ты только шлемы да щиты и даром потратишь стрелы. Дождись, пока они поднимут головы и пойдут в атаку на наш щитовой строй, и тогда целься в глаза.

— Я стрел даром не потрачу, Дерфель, — зловеще пообещала она.

Первая угроза пришла с севера: новоприбывшие саксы выстроились стеной среди деревьев над седловиной, что отделяла Минидд Баддон от нагорья. На седловине находился наш самый обильный источник, и может статься, саксы решили отрезать нас от него, потому что вскоре после полудня их щитовой строй сошел в долинку. Ниалл наблюдал за ними с укреплений.

— Восемьдесят человек, — сообщил он мне.

Я отправил Иссу и пятьдесят своих воинов к северному бастиону: на то, чтобы смести восемь десятков саксов, с трудом карабкающихся вверх по холму, больше и не требовалось.

Но вскоре стало очевидно, что атаковать враги не собираются, а просто задумали выманить нас вниз, на седловину, где можно сразиться с нами более-менее на равных. Понятное дело, как только мы спустимся, из-за деревьев появятся новые саксы — и мы угодим в засаду.

— Оставайтесь здесь, — наставлял я своих людей, — не вздумайте спускаться! Ни шагу отсюда!

Саксы осыпали нас насмешками. Кое-кто знал несколько слов по-бриттски — достаточно, чтобы обозвать нас трусами, бабами и гадами. То и дело небольшая группка поднималась до середины склона, искушая нас сломать строй и кинуться вниз по холму, но Ниалл, Исса и я успокаивали наших людей, поддерживая порядок. Саксонский колдун зашлепал к нам по склизкому склону короткими судорожными перебежками, бормоча заклинания. Под плащом из волчьих шкур он был гол как сокол; волосы его, вымазанные навозом, торчали высоким заостренным хохлом. Он пронзительно выкрикнул проклятие-другое, провыл магические слова, а затем швырнул в сторону наших щитов горсть мелких косточек, но никто из нас с места так и не стронулся. Колдун трижды плюнул и, трясясь всем телом, убежал обратно на седловину, где саксонский вождь в свой черед пытался сподвигнуть кого-нибудь из нас на поединок. Выглядел здоровяк внушительно: спутанная грива сальных соломенно-желтых волос спадала до роскошного золотого ожерелья, а бороду перевивали черные ленты. Нагрудник был железный, наголенники — римские, бронзовые, богато украшенные, а на щите красовалась оскаленная волчья морда. Шлем венчали бычьи рога, а навершием служил волчий череп, разубранный ворохом черных лент. Плечи и бедра саксонский вождь обвязал полосами черного меха, в руках сжимал громадный боевой топор с двусторонним лезвием, а на поясе у него висели длинный меч и короткий широкий нож, так называемый сакс: от этого оружия саксы и получили свое имя. Поначалу вождь требовал, чтобы сразиться с ним вышел сам Артур, а когда вопить без толку ему прискучило, он вызвал меня, обозвав трусом, рабом с цыплячьим сердцем и сыном прокаженной шлюхи. Глумился он на своем языке, стало быть, никто из моих людей его не понимал, так что я пропускал брань мимо ушей: собака лает — ветер носит.

Но ближе к вечеру, когда дождь прекратился и саксам надоело выманивать нас вниз, на бой, они вывели на седловину троих пленных детей. Совсем еще малышей, пяти-шести лет, не старше. И к горлу им приставили широкие ножи- саксы .

— Спускайся, — заорал дюжий саксонский вождь, — или им конец!

Исса поглядел на меня.

— Позволь, господин, пойду я, — взмолился он.

— Это мой бастион, — вмешался Ниалл, предводитель Черных щитов. — С ублюдком разделаюсь я.

— Это мой холм, — возразил я. И дело не только в том, что я объявил этот холм своим: то был мой долг — в преддверии битвы первому сразиться в поединке один на один. Король может позволить себе выставить защитника, но военный вождь не имеет права посылать своих людей туда, куда не пойдет сам. Так что я опустил нащечники, коснулся рукой в перчатке свиных косточек в рукояти Хьюэлбейна, затем нащупал поверх кольчуги крохотный бугорок — брошку Кайнвин. А воспряв духом, протиснулся сквозь наше грубое заграждение из веток и побрел вниз по крутому склону.

— Ты и я! — крикнул я дюжему саксу на его языке. — За их жизни! — И я указал копьем на троих детишек.

Саксы одобрительно взревели: наконец-то им удалось выманить бритта из крепости! Они отошли назад, уводя с собой детей, и седловина осталась в нашем распоряжении — меня и саксонского поединщика. Здоровяк взвесил в левой руке громадный топор и сплюнул на лютики.

— Ты неплохо говоришь на нашем языке, свинья, — поприветствовал он меня.

— Это язык свиней, — пожал плечами я.

Сакс подбросил топор высоко в воздух; металл вспыхнул в слабом солнечном отблеске, что едва просачивался сквозь облака. Топор был длинным, двустороннее лезвие — тяжелым, но противник мой играючи поймал оружие за рукоять. Редкий человек управился бы с таким топором, не говоря уж о том, чтобы подкидывать его и ловить, а этот и бровью не повел.