— Глаза ваши вытекут кровью, — напевал он, — в утробах заведутся черви, а языки почернеют! На ваших глазах изнасилуют ваших женщин и убьют ваших детей!

Некоторых из нас он называл по имени, угрожая небывалыми муками, и, дабы отвратить его чары, мы запели Битвенную Песнь Бели Маура.

С тех пор и доныне не внимал я более этой песни воинов и в жизни не слыхивал, чтобы пели ее лучше, чем на том омытом морем клочке прогретого солнцем песка. Нас было мало, зато собрались лучшие. Во всем щитовом строю нашлось бы от силы двое-трое юнцов; остальные — закаленные, опытные воины — прошли сквозь бессчетные битвы, привыкли к запаху крови и умели убивать. Боги войны!.. Ни одного слабака не было среди нас, ни одного такого, на кого нельзя было бы положиться в строю, ни одного, кто дрогнул бы в битве, и как же мы пели в тот день! Мы заглушили проклятия Фергала, и зычные наши голоса, верно, долетали через водную гладь туда, где на борту «Придвен» ждали женщины. Мы пели, взывая к Бели Мауру, что запрягал ветра в свою колесницу, чье копейное древко было что древесный ствол и чей меч крушил врага, как серп режет чертополох. Мы пели о его жертвах, брошенных догнивать в пшеничных полях, и о женах, ставших вдовами волею разгневанного Бели Маура. Башмаки его — что мельничные жернова, щит — железный утес, а высокий плюмаж шлема задевает звезды, — вот как мы пели.

Мы пели, и на глаза у нас наворачивались слезы, а сердца врагов наших сжимались от страха.

Песнь завершилась яростным воплем, и не утих еще грозный гул, как из строя, прихрамывая, вышел Кулух, потрясая копьем и вызывая врага на бой. Он глумился над Мордредовыми бойцами, честил их трусами, плевал на их предков и приглашал отведать своего копья. Те наблюдали молча; никто не стронулся с места и не принял вызова. Эта оборванная, страшная рать в смертоубийстве поднаторела не хуже нас, хотя, возможно, к битве в щитовом строю и не привыкла. Здесь собралось самое отребье Британии и Арморики — разбойники, изгои и лихие люди, что стеклись под знамена Мордреда, соблазненные посулами грабежа и насилия. С каждой минутой ряды их прибывали: по косе подходили все новые воины. Но новоприбывшие устали с дороги и сбили ноги в кровь, а узкая коса ограничивала число наступающих на наши копья. Нас можно было оттеснить назад, но не обойти с флангов.

Никто, похоже, не собирался выйти на Кулуха. Кулух остановился перед Мордредом — тот стоял в центре вражеского строя.

— Ты родился от блудливой жабы, — сообщил он королю, — а зачат был трусом. Выходи и сражайся! Я хром! Я стар! Я лыс! А ты не смеешь сойтись со мной лицом к лицу! — Он плюнул в Мордреда, но ни один из Мордредовых бойцов так и не двинулся с места. — Младенцы! — насмехался над ними Кулух, а затем повернулся спиной к врагу в знак презрения.

Тогда-то из вражеских рядов и выбежал безбородый юнец. Шлем был ему велик, броней служил дрянной кожаный нагрудник, между досками щита зияла дыра. Такому молокососу, чтобы разжиться богатством, позарез требовалось совершить подвиг, и вот он набежал на Кулуха, вкладывая в крик всю свою ненависть, а прочие Мордредовы воины подбадривали его криками.

Кулух развернулся, чуть присел, направил копье врагу в пах. Юнец в свою очередь занес копье, думая достать противника поверх щита, победно завопил, ударил со всей силы — и захлебнулся собственным визгом: копье Кулуха вильнуло вверх и выхватило душу юнца через раззявленный рот. Закаленный в боях Кулух прянул назад. Противник до его щита даже не дотронулся. Умирающий споткнулся; копье торчало у него из горла. Он полуобернулся к Кулуху и упал. Кулух пинком выбил копье из руки врага, выдернул свое собственное и с силой ткнул юнца в шею. И широко улыбнулся Мордредовым людям.

— Есть еще желающие? — пригласил он.

Никто не двинулся. Кулух плюнул в Мордреда и неспешно зашагал обратно, к нашему ликующему строю. По пути подмигнул мне.

— Видал, Дерфель, как надо? — крикнул он. — Смотри да учись! — И воины захохотали.

«Придвен» уже покачивалась на волне, мерцающий силуэт светлого корпуса отражением подрагивал на воде: ветерок с запада поднимал легкую рябь. Этот ветер донес до нас вонь Мордредовой орды: смешанные запахи кожи, пота и меда. Враги в большинстве своем, конечно же, перепились: если бы не хмель, многие не дерзнули бы выйти навстречу нашим клинкам. Любопытно: не пьяный ли кураж подтолкнул навстречу Кулуху злополучного юнца, чей рот и чью глотку теперь облепили черные мухи?

Мордред уговаривал своих людей перейти в наступление, а самые храбрые среди них ободряли товарищей. Солнце как-то сразу, внезапно, опустилось ниже: лучи били нам в глаза. Я и не сознавал, как много времени прошло с тех пор, как Фергал осыпал нас проклятиями, а Кулух глумился над врагом; и все же враг по-прежнему никак не мог собраться с духом и атаковать. Несколько человек устремлялись было вперед, но прочие топтались на месте, и Мордред принимался клясть их на чем свет стоит, и смыкал ряды, и вновь подгонял бойцов. Так оно всегда и бывает. На щитовой строй так вот сразу не кинешься, тут нужна немалая отвага, а наша стена, пусть небольшая, зато крепко спаянная, держалась мощью многих прославленных воинов. Я оглянулся на «Придвен» — новый парус, закрепленный на рее, пополз вниз, развернулся — и взгляду моему предстало алое, точно кровь, полотнище, украшенное черным Артуровым медведем. Немало золота затратил Каддог на этот парус, но времени любоваться далеким кораблем у меня не было — Мордредовы люди наконец-то двинулись в наступление, а те, что похрабрее, тянули за собою прочих, вынуждая их перейти на бег.

— Держись крепче! — крикнул Артур, и мы чуть присели, согнув колени, и изготовились принять на себя всю силу сшибки. Враг был в дюжине шагов от нас, нет, уже в десяти — вот-вот с воплями кинется на наш строй. И тут Артур снова вскричал: — Давай! — и стремительный натиск приостановился, ибо противник не знал, что имелось в виду, а затем Мордред заорал: — Бей их! — и стена щитов наконец-то обрушилась на нас.

Мое копье ударилось в чей-то щит и отлетело в сторону. Я выпустил его из пальцев и схватил Хьюэлбейн, загодя воткнутый в песок прямо перед собою. Мгновение спустя Мордредовы щиты сшиблись с нашими, и короткий меч пришелся мне в голову. От удара по шлему в ушах зазвенело, я ткнул Хьюэлбейном из-под щита, нащупывая ногу противника. Почувствовал, как лезвие куснуло плоть, провернул клинок резче, покалеченный воин зашатался, дернулся, но устоял. Из-под его помятого железного шлема выбивались черные курчавые волосы, он яростно плевался в меня, а я между тем сумел-таки вытащить Хьюэлбейн из-под щита. Я отбил в сторону его короткий меч и рубанул недруга тяжелым клинком в голову. Он рухнул на песок.

— Прямо передо мной, — крикнул я бойцу, стоявшему за мною, и он копьем добил калеку: иначе тот, чего доброго, ткнул бы меня в пах. А затем я услышал крики, и в них звенела тревога и боль; я глянул налево — мечи и топоры заслоняли мне все на свете, — и увидел, что из задних рядов поверх наших голов вражеский строй забрасывают пылающими кусками пла?вника. Артур воспользовался погребальным костром как оружием: перед тем как сшиблись щитовые стены, он напоследок приказал своим людям, стоявшим ближе к огню, хватать бревна за необожженные концы и швырять их в Мордредово полчище. Вражьи копейщики непроизвольно прянули в стороны, и Артур повел наших воинов в образовавшийся проем.