— Обещаю, господин, — заверил я.

Старик облегченно перевел дух. Посидел немного, не разжимая пальцев, затем вздохнул.

— Хотел бы я уйти с тобой. Но не могу.

— Можешь, господин, — возразил я.

— Не глупи, Дерфель. Мне должно остаться здесь, и Нимуэ воспользуется мною в последний раз. Пусть я стар, слеп, и разум мой мутится, и жить осталось недолго — но какая-никакая сила во мне еще есть. И сила эта нужна Нимуэ. — Старик горестно всхлипнул. — У меня уж и слез не осталось, — посетовал он, — а порою мне только и хочется, что плакать. Но в серебряном тумане, Дерфель, в серебряном тумане нет ни рыданий, ни времени — только радость.

Старик снова заснул, а когда проснулся, уже рассвело и за мной пришла Олвен. Я погладил Мерлина по волосам, но он вновь впал в безумие. Он затявкал, как собака; Олвен так и покатилась со смеху. Мне ужасно хотелось подарить ему хоть что-нибудь — подбодрить каким-нибудь пустяком, да только ничего при мне не было. И я ушел, унося с собою его прощальный дар, хотя в ту пору я понятия не имел, что это еще за последнее волшебство.

Олвен повела меня назад, но не той же самой тропой, по которой мы давеча вышли к лагерю Нимуэ, а вниз по крутому ущелью, а затем через темный лес, где между камнями бурлил ручей. Полил дождь, тропа сделалась опасна, но Олвен, отбежав чуть вперед, упоенно кружилась в танце. Промокший плащ ей, похоже, ничуть не мешал.

— Люблю дождь! — крикнула она мне.

— А я думал, тебе солнце по душе, — угрюмо буркнул я.

— Я люблю и то и это, господин, — отозвалась она. Олвен, как всегда, была весела и беспечна, но я к ее болтовне почти не прислушивался. Я размышлял о Кайнвин, и о Мерлине, и о Гвидре с Экскалибуром. Я угодил в ловушку — и выхода из нее не было. Неужто мне придется выбирать между Кайнвин и Гвидром? Олвен, верно, догадалась, о чем я думаю: она подошла и взяла меня под руку. — Скоро твои горести закончатся, господин, — утешила она.

Я отнял руку.

— Горести мои только начинаются, — резко отозвался я.

— Но ведь Гвидр умрет не навсегда! — ободряюще воскликнула Олвен. — Он полежит немного в Котле, а Котел дарует жизнь. — Девушка ни минуты в том не сомневалась — в отличие от меня. Я по-прежнему верил в богов, но уже не надеялся, что нам удастся подчинить их своей воле. Артур, думал я, был прав. Надо нам рассчитывать на самих себя, а не на богов. У богов — свои собственные забавы, и ежели нами они не играют, так и на том спасибо.

Олвен остановилась у озерца под деревьями.

— Тут живут бобры, — сообщила она, глядя на взбаламученную дождем воду. Я ничего не ответил; Олвен подняла взгляд и улыбнулась. — Если пойдешь вниз по ручью, господин, выйдешь на тропу. Ступай по ней вниз по холму — и отыщешь дорогу.

Я зашагал по тропе, потом по тракту и вышел из холмов близ старого римского форта Цикуциум, где ныне приютилось несколько напуганных семей. Их мужчины, завидев меня, вышли из разрушенных ворот с копьями и собаками, но я перешел вброд ручей и двинулся вверх по склону, и, убедившись, что я не замышляю зла, не вооружен и явно не разведчик грабителей, они довольствовались тем, что посмеялись надо мной. Не помню, чтобы когда-либо расставался с мечом так надолго — с тех пор, как подрос. Чувствуешь себя словно голым, право слово.

Путь домой занял у меня два дня: два дня тягостных, бесплодных раздумий. Гвидр первым высмотрел меня на главной улице Иски и бегом бросился мне навстречу.

— Ей полегчало, господин, — крикнул он.

— Но ненадолго, — докончил я. Гвидр замялся.

— Да. Но две ночи назад мы уж было решили, что Кайнвин пошла на поправку. — Он вопросительно глядел на меня, не на шутку обеспокоенный моим мрачным видом.

— Но с тех пор ей с каждым днем делается все хуже, — промолвил я.

— Но ведь надежда есть, — попытался ободрить меня Гвидр.

— Может, и так, — отозвался я, хотя у меня-то надежды не осталось. Я пошел к постели Кайнвин: она узнала меня, попыталась улыбнуться, но боль ее с каждым часом усиливалась, и улыбка вышла жутковатая — так ухмыляется мертвый череп. Волосы у больной отросли вновь, да только седые. Я наклонился — как был, грязный с дороги, — и поцеловал ее в лоб.

Я переоделся, помылся, побрился, пристегнул к поясу Хьюэлбейн и пошел к Артуру. Я рассказал ему все, что узнал от Нимуэ, но никакого ответа так и не получил. Артур ни за что не отдал бы на заклание Гвидра, а значит, Кайнвин была обречена — но сказать мне об этом в глаза он не мог. Вместо того Артур изобразил гнев.

— Довольно чепухи, Дерфель.

— Эта «чепуха» стоит Кайнвин невыносимых мук, господин, — упрекнул я его.

— Значит, надо вылечить больную, вот и все, — отрезал Артур, но тут же, устыдившись, умолк. — Ты правда веришь, что Котел оживит Гвидра? — нахмурясь, осведомился он.

Я призадумался, но солгать не смог.

— Нет, господин.

— Вот и я не верю, — отозвался Артур и послал за Гвиневерой, но она лишь предложила посоветоваться с Талиесином.

Талиесин внимательно выслушал мой рассказ.