— Пане Грейдингер, вы съедаете все, а у вашей жены все остается на тарелке. Вот почему она такая худенькая. Она едва притрагивается к закуске, к супу, мясу, овощам. Не годится есть так мало. Люди приезжают сюда, чтобы набрать вес, а не потерять.

Шоша скорчила гримаску:

— Я не могу съесть так много. У меня маленький желудок.

— Это не желудок, пани Грейдингер. Моя бабушка говорила: "Кишки не застегнуты на пуговицы". Это аппетит. Моя хозяйка потеряла аппетит и пошла к доктору Шмальцбауму. Он прописал ей рецепт на железо, и она вернула свои десять фунтов.

— Железо? — спросила Шоша — Разве можно есть железо?

Кельнерша рассмеялась, обнажив сплошной ряд золотых зубов. Глаза у нее стали как две вишни.

— Железо — это лекарство. Никто не заставляет есть гвозди.

Она ушла наконец, шаркая ногами. Дойдя до кухни, обернулась и еще раз с любопытством оглядела нас.

Шоша сказала:

— Не нравится она мне. Я люблю только тебя и мамеле. Тайбеле я тоже люблю, но не так сильно, как вас. Я хотела бы быть с вами тысячу лет.

Ночь оказалась долгой. Когда мы ложились спать, не было и девяти, а в двенадцать уже проснулись. Шоша спросила:

— Ареле, ты уже не спишь?

— Нет, Шошеле.

— И я нет. Каждый раз, как просыпаюсь, думаю, что это все сказка — ты, свадьба, в общем — все. Но дотрагиваюсь до тебя и понимаю, что ты здесь.

— Жил однажды философ. Он полагал, что все — сон. Бог грезит, и весь мир — его сон.

— Это написано в книгах?

— Да, в книгах.

— Вчера, нет, позавчера, мне приснилось, что я дома и ты вошел. Потом дверь закрылась, и ты опять пришел. Там был не один Ареле, а два, три, четыре, десять, целая толпа таких Ареле. Что это значит?

— Никто не знает.

— А что говорят книги?

— Книги тоже не знают.

— Как это может быть? Ареле, Лейзер-часовщик сказал, что ты неверующий. Это правда?

— Нет, Шошеле. Я верю в Бога. Только я не верю, что он являл себя и приказал раввинам соблюдать все те мелкие законы, которые добавились на протяжении поколений.

— Где Бог? На небе?

— Он, должно быть, везде.

— Почему он не покарает Гитлера?

— О, он не карает никого. Он создал кошку и мышь. Кошка не может есть траву, она должна есть мясо. Это не ее вина, что она убивает мышей. И мышка не виновата. Он создал волков и овец, резников и цыплят, ноги и червяков, на которых они наступают.

— Бог не добрый?

— Не так, как мы это понимаем.

— У него нет жалости?

— Не так, как нам это представляется.

— Ареле, я боюсь.

— Я тоже боюсь. Но Гитлер еще не сегодня придет. Придвинься ко мне. Вот так.

— Ареле, я хочу, чтобы у нас с тобой был ребенок. Малыш с голубыми глазками, с рыжими волосиками. Доктор сказал, что если разрезать мне живот, то ребенок останется жив.

— И ты этого хочешь?

— Да, Ареле. Твоего ребеночка. Если будет мальчик, он будет читать те же книги, что и ты.

— Не стоит резать живот ради того, чтобы читать книги.

— Стоит. Я буду кормить его, и мои груди станут больше.

— Для меня они и так достаточно велики.

— Что еще написано в книгах?

— О, много всякого. Например, что звезды убегают от нас. Помногу километров каждый день.

— Куда они бегут?

— Прочь от нас. В пустоту.

— И никогда не вернутся?

— Они расширяются и охлаждаются, а по том они снова несутся с такой скоростью, что опять становятся горячими, и вся эта дурацкая канитель начинается сначала.

— А где Ипе? Что про нее говорят книги?

— Если душа существует, то она где-то есть. А если нет, то…

— Ареле, она здесь. Она знает про нас. Она приходила сказать мне "мазлтов".

— Когда? Где?

— Здесь. Вчера. Нет, позавчера. Откуда она знает, что мы в Отвоцке? Она стояла у двери, рядом с мезузой, и улыбалась. На ней было белое платье, а не саван. Когда она была живая, у нее не было двух передних зубов. А теперь у нее все зубы.

— Должно быть, у них там хорошие дантисты.

— Ареле, ты смеешься надо мной?

— Нет, нет.

— Она приходила ко мне и в Варшаве. Это было до того, как ты в первый раз пришел к нам. Я сидела на табуретке, и она вошла. Мать ушла и велела запереть дверь. От хулиганов. И вдруг Ипе появилась. Как она могла это сделать? Мы разговаривали с ней как две сестры. Я была непричесана, и она заплела мне косички. Она играла со мной в переснималки, только без веревочки. А в канун Иом-Кипура я увидала ее в курином бульоне. На голове у нее был венок из цветов, как у девушки-христианки перед свадьбой, и я поняла — что-то должно произойти. Ты тоже был, но я не хотела ничего говорить. Если я начинаю говорить про Ипе, мать ругается. Она говорит, что я не в своем уме.