Было очень темно. Казалось, луна и даже звезды получили строжайший приказ не высовываться из-за туч, и они неукоснительно выполняли его. Наверно, было холодно, но Калугин не замечал этого. Где-то совсем рядом спал городок, настороженный, захваченный врагом, из-за каждого угла или дерева грозивший им окриком часовых или пулеметной очередью…

Неподалеку остервенело лаяли собаки. Справа, ближе к нефтебазе, время от времени вспыхивали прожекторы (десантники тогда инстинктивно прижимались к земле и замирали), пробегали по низкому небу, забитому тяжелыми ночными тучами, по черному штормовому морю и гасли. Тогда моряки отрывались от земли и, пригнувшись, длинными перебежками следовали дальше. Скоро они пересекли пустынное шоссе, обошли с тыла Скалистый и по окраине его, ближе к горам, через сады, виноградники, завалы и каменные ограды, по тропке, с детства знакомой Пете Кузьмину, двинулись к нефтебазе. Указательный палец Калугина упирался в спусковой крючок автомата. Тяжести ноши он почти не чувствовал.

Он видел впереди мешок Кости и шел за ним.

Потом тропа спустилась вниз. У темного кирпичного строения остановились на минуту. Передохнули. Рыжухин с Гороховым и командиры отделений шепотом посовещались о чем-то, и группа метнулась дальше, перебегая от здания к зданию. Совсем рядом с ними прошла машина. Потом до них донеслась громкая, отрывистая немецкая речь, впервые услышанная собственными ушами вражеская речь — противник считал, что ему не от кого прятаться, и вся группа вбежала вслед за Петей через калитку в воротах в глубокий двор и переждала, пока голоса не удалились и не замерли в ночи. Спереди все сильней бил в нос запах бензина. Он густел, крепчал, и скоро от него стало мутить и поташнивать — они приближались к цели.

Нефтебаза, как они уже знали, сильно охранялась, и пробраться к ней незамеченными было невозможно. Пока что десантникам везло: их не обнаружили. Осталось последнее — бросок к воротам. Подождали, оглядываясь, выбирая момент, и по жесту Рыжухина ринулись через открытую площадь: впереди — отделение прорыва и саперы. У высокого проволочного заграждения, окружавшего нефтебазу, их окликнули. Бесшумно убрать часовых не удалось, и тишину ночи прорезала автоматная очередь. И все же удар был так внезапен, что противник почти не оказывал сопротивления. Костя, с напряженным, застывшим лицом стоявший у кипариса (он прислонил к нему мешок с толом), крикнул Калугину и двум другим морякам с толом: «За мной!»

Очевидно, передовое отделение уже прорвалось на территорию нефтебазы, расчистив им дорогу. Они кинулись к воротам. Перестрелка усилилась. Частые вспышки и трассирующие пули разрывали тьму. Спереди и справа, захлебываясь, беспрерывно строчили пулеметы, раздавались испуганные крики немцев. Нельзя было понять, где свои, где чужие. Вблизи разорвалась граната, осколки с визгом прошли возле головы Калугина, и один осколок, кажется, задел его бушлат. Вокруг свистели пули. Рядом, пригнувшись, пробежал Рыжухин. Он не стрелял: можно было попасть в своих. Внезапно дорогу им преградил сильный пулеметный огонь.

— Ложись! — закричал старший лейтенант, и они, как подкошенные, плюхнулись на землю. Мешок столом едва не раздавил Калугина, когда он упал вместе со всеми. Рыжухин послал одного моряка с гранатами подавить пулемет. Моряк пополз, однако его тут же срезала пуля. Командир послал другого бойца, но и тому не удалось доползти живым на расстояние броска гранаты. Тогда моряки открыли бешеный огонь по пулемету. Он замолк. Моряки поднялись — двое помогли Калугину встать на ноги с мешком — и бросились через пули и осколки к воротам.

Огонь усиливался. Казалось, уже со всех сторон работают пулеметы. Все гуще прорезали ночь струи трассирующих пуль. Красные, желтые, синие. Вспыхнули прожекторы и заметались по морю и небу. Впереди ярко загорелся сарай. Над головой повисло на парашютах несколько осветительных ракет. Стало светло, как днем.

Калугин бежал за Костей, бежал на осколки и пули, и они обходили его. И все равно хотелось уменьшиться, сжаться в комок, упасть, зарыться в землю. Но нельзя было упасть, нельзя — он не встал бы уже с этим мешком один, без помощи товарищей. А товарищей могло не оказаться рядом.

Наконец он вбежал за Костей во двор нефтебазы, спотыкаясь о трупы — чьи — некогда было разглядывать. Один раз он споткнулся о раненого десантника, корчившегося на земле, и грохнулся бы со всей поклажей наземь, если бы чья-то рука не поддержала его. Калугин устоял.

— За мной, за мной! Не отставай! — кричал Костя, время от времени оглядываясь на него и на второго моряка с толом. Третьего не было с ними — где он? Погиб?

— Сюда! Полундра!

И Калугин бежал за Костей.

Вот и огромные, тускло отсвечивающие от вспышек металлические емкости — баки с горючим, впаянные в бетон; за ними — длинные каменные сараи, горы металлических бочек, служебные строения и большие щиты с грозными надписями еще на русском языке: «Огнеопасно! Не курить! Одна спичка может уничтожить всю нефтебазу!» И хорошо бы, если бы уничтожила…

Десантники бежали дальше. Под ногами гремел твердый бетон. Вдруг Костя остановился. Оглянулся, что-то выискивая.

— Сюда! — Он потащил Калугина за руку к гигантскому, круглому, уходящему в небо баку. — Снимай! — перекосил плечи и стал поспешно сдвигать лямку мешка. Два бойца их отделения, тяжело дыша, рывками принялись стаскивать мешки с Калугина и второго матроса. Остальные с автоматами залегли вокруг, готовые прикрыть их огнем. Костя с Калугиным подтащили мешки к самому баку, вывалили из них взрывчатку — желтые, как мыло, брикеты толовых шашек. Костя воткнул в конец черного бикфордова шнура взрыватель, прикусил зубами, вставил взрыватель в дырку одного брикета, подсунул его под гору взрывчатки, прикрыл эту гору валявшимся поблизости деревянным щитом и махнул морякам рукой — отходите!