— Ну, чего? — тихо спросил он, тоже начиная смеяться без причины.

— Работнички-и!.. — протянула она, давясь.

— Плохие?

— Умаялись, бедные...

— Дела-то у нас государственные, — полушутя, полусерьезно проговорил Медведев.

Она прыснула. Не отрывая подбородка от кулака, мелко затрясла головой. Выбились из туго оттянутых назад волос две прядки, завились вороненой стружкой у висков.

— Оно, конечно, дело важное — карандашиком чиркать да чужой хлеб отбирать.

— А ты что ж думаешь, если понадобится, я плуга не удержу? — улыбнулся Медведев.

— Кто тебя знает... — протянула она и, перекатившись через плечо, загляделась в листву над собой. — Попробуй!

— Что ты уткнулся в кусты? — заорал над ним Вольский. — Лошади есть, едем!

— Я остаюсь, Воля, — неожиданно для самого себя сказал Медведев.

Секунду длилось молчание.

— Как остаешься? Где остаешься?

Медведев поднялся.

— Пойдем в дом.

— Что случилось, объясни, пожалуйста? — говорил Вольский, усаживаясь на пороге.

— Видишь ли, — начал излагать свои соображения Медведев, расхаживая по комнате. — Мы с тобой прожили здесь два дня, ни от кого ничего не добились, обозвали всех чертовыми кулаками и уезжаем. Неправильно, Воля! А почему они должны относиться к нам с доверием? Незнакомые для них люди. Чем живем, чем дышим? Мы ж ни с кем по душам-то и не поговорили. С другой стороны, и они остались для нас чужими, непонятными. Что за психология у этих станичников, чем живут, на что надеются?.. Короче, Воля, если хочешь, чтоб человек тебе душу открыл, надо, чтоб он твою душу увидел и понял.

— Ну?

— Ну вот я и останусь пока что здесь, попробую сойтись с ними поближе, а ты езжай, организуй там все, как договорились, и через три дня возвращайся. Ясно?

Вольский взял с подоконника вещевой мешок.

— Во-первых, все, что ты сейчас здесь наговорил, истинная правда. — Он стал раскачивать мешок перед собой. — Во-вторых, если б ты без этих доказательств просто приказал мне ехать, а сам остался, я б все равно подчинился, потому что ты мой начальник. — Раскачав хорошенько мешок, он закинул его за спину. — А в-третьих, кто она такая?

— О ком ты говоришь, Воля?

— Кто эта красавица, из-за которой ты решил здесь задержаться?

— Вечно у тебя одно на уме! — пробормотал Медведев, низко нагнувшись над вещевым мешком и снова разгружая его.

Когда он выпрямился, Вольский уже, весело насвистывая, шагал по улице к сельсовету.

— Ты куда, Настя? — строго спросил старческий голос.

— До Катьки я, тять!

Старик постоял, потоптался на крыльце, потом, невнятно бормоча, ушел в дом.

Настя подошла бесшумно. Медведев увидел, ее вдруг совсем рядом. В темноте лицо ее казалось тоньше, а темные глаза — больше, и от этого она выглядела совсем девчонкой. Он заметил, что она принарядилась — сапожки на каблучках, вышитая блузка, лепестки сережек.

Не сказав ни слова, они, будто сговорившись, медленно пошли по дороге, повернули от реки, вышли в поле. Какую-то птицу они то и дело вспугивали, и всякий раз она с шумом недалеко перепархивала и жалобно попискивала, словно просила не подходить. Остановились. Огни станицы слабо мерцали издалека. Они были одни.

— Мой товарищ уехал, — тихо сказал Медведев.

— А-а, — досадливо протянула Настя. — Настырный он...

Почувствовав, что она слегка прислонилась к нему, замер, и они стояли так долго, не шевелясь.

Вдруг, схватив его за руку, Настя заговорила торопливо, захлебываясь, боясь, что перебьет, не даст досказать:

— Ездют, агитируют, уговаривают. Хлеб давай на всю страну. Чтоб на всех, значит, поровну хватило. А как выходит? Митрохины вон сдают больше, чем положено, благодарности им от власти, а они все богатеют и богатеют. А мы через силу выполняем, на коровах пахали, тять еле ноги таскает, а нас ругают — мало! Где ж правда? Объясни. Ты ж говоришь, за правду стараешься... Постой-ка! Еще скажи. — Она повернулась к нему и горячо задышала в самое лицо. — Я как была дурой, так и осталась. Что я понимаю в жизни? А ты вон образованный! Знаю, знаю, и жениться пообещаешь, и поживешь с три дня, и сбежишь. Говорить-то тебе со мной не об чем. Про что я могу-то? Про гусей да про курей... Выходит, ты лучше, я хуже! Где ж правда?

— Погоди, погоди, сорока! — улыбнулся он. — Сядем побалакаем.

Настя повела его к стожку. Они уселись рядом в чуть вохкое от вечерней росы сено, и он стал говорить все, что приходило на память, чтобы ответить на ее жадные, сбивчивые вопросы. Он увлекся и начал пересказывать всю свою жизнь. Иногда наклонялся к ней проверить, не заснула ли.

— Что ты! — говорила она, каждый раз улыбаясь, и глаза ее в темноте блестели.

Он обнял ее одной рукой, услышал, как гулко, толчками забилось сердце, и никак не мог разобрать, в чьей груди оно стучит. Настя не шевельнулась. Только напряглось плечо под его ладонью. Несколько секунд они пробыли недвижно в мертвой тишине.