Вот тут и произошло памятное всей Бежице выступление Тимофея Простова. Он встал в рост, сложил ладони рупором и изо всех своих силенок закричал:

— Товарищи! На заводе рабочих никого нет! Солдаты палками в железо колотят! Смехота, лопнуть можно! Стоят, пыхтят и колотят! Провалиться мне на этом самом месте! Ох, стараются!.. — и прыгнул вниз, в толпу. На мгновение все замерло. А затем грохнул такой оглушительный, тысячеутробный хохот, что галки сорвались с деревьев и понеслись врассыпную.

Из-за шторы выглянуло бледное, перекошенное лицо Глуховцева. В бешенстве он заорал кому-то во двор:

— Прекратите эту кукольную комедию!

Шум на заводе постепенно стих. Толпа стала расходиться.

Басок был очень доволен.

— Чуяла моя душа подвох. Ишь, головы пробковые, на какую чепуху пустились. — И вдруг, вскинув вверх руку, звонким голосом покрыл общий гомон и смех.

— Товарищи! Сами видите, ничем они нас взять не могут! Не слушайте анархистов! В сплоченности наша сила! Держитесь, товарищи!

Дома Александр с нетерпением ожидал сведений. Митя рассказывал, Александр хохотал, без конца переспрашивал подробности о Тимошиной разведке, о выступлении его с забора. Потом заговорил серьезно. Сегодня вечером он уезжает. Да, совершенно неожиданно — полиция! Но он спокоен, дела здесь идут хорошо. Митины товарищи оказались славными ребятами. Досадно, что он не успел с ними позаняться, сразу пришлось поручить дело. Но занятия не уйдут, их поведет доктор. И, наконец, самое главное — гимназию бросать не следует.

— Революции понадобятся образованные люди. Учись, браток!

Александр передал Мите небольшую книжку в истрепанной коричневой обложке.

— Вот здесь тебе ответы на все вопросы. Кстати, и насчет анархизма тоже...

И уехал ночью, так же внезапно, как приехал.

Первое мая в Бежице праздновали по-деловому: собирали деньги в фонд забастовки. По улицам расхаживали усиленные наряды стражников, разгоняли прохожих. 3 мая администрация объявила расчет всем, кто на следующее утро не приступит к работе. Но и четвертого завод бездействовал.

6 мая по требованию Глуховцева Брянский уездный комитет по делам о предоставлении отсрочек военнообязанным расклеил в Бежице объявление:

Вечером 6 мая в доме на Брянской улице собралось все правление больничной кассы с наиболее активными забастовщиками.

Они окружили себя постами, чтобы полиция не застала врасплох. Но Жаврида и не собирался туда. Он сидел в одном из номеров гостиницы Кучкина и ждал. То и дело звонил телефон и Глуховцев нетерпеливо требовал новостей. Во втором часу, когда в коридорах гостиницы был уже притушен свет, коридорный впустил к нему человека, о котором можно было бы сказать, что все в нем среднее: возраст, рост, наружность. Гладко зачесанные волосы были какие-то серые, лицо бесстрастно и неподвижно. Увидев Никифорова в тот вечер на заседании больничной кассы, Митя уже никогда не мог его позабыть.

— А, Никифоров, наконец! Садитесь. Ну что? — засуетился Жаврида.

Никифоров сел, держась прямо, с картузом на полных коленях, и ровным голосом начал:

— Присутствовало восемнадцать человек. От рабочих были...

— Прямо, прямо говорите! — не вытерпел Жаврида. — Что решено?

Никифоров помолчал, наклонив голову, потом вскинул свои бесцветные глаза.

— Стачка продолжается. Они не хотят ничего слушать. Предложение эсеров отклонили единогласно.

— Значит, вы ни черта не сумели сделать! — с досадой сказал Жаврида. — Что же дальше?

Никифоров не ответил.

— Да, господи, получите, получите вы свои деньги! — чуть не закричал ротмистр, за несколько лет хорошо изучивший повадки своего агента. — Обещали прислать к концу месяца. Что вы предлагаете дальше? Как настроены жены забастовщиков?

Никифоров, не мигая, так же ровно сказал:

— Женщины тоже бунтуют. Нужно прекратить отпуск продуктов из заводских магазинов. Нужно выселить из заводских квартир. Тогда женщины их заставят. Голод. Дети... Арестовать весь комитет, всех зачинщиков. И меня в том числе. Других отправить на фронт.

Жаврида некоторое время с интересом смотрел на него.

— Никифоров, а вы не боитесь приходить ко мне? Ведь, если ваши пронюхают, они вас прихлопнут, — поддразнил он.

Никифоров пожал плечами.

— Вам не все равно?

— Конечно, нет. Ведь мы работаем вместе уже несколько... пять лет! Ну если б меня убили, разве вы...

— Мне было бы все равно, — искренне сказал Никифоров, встал, поклонился и вышел.

Этот Никифоров всегда раздражал ротмистра, а сегодня в нем было даже что-то зловещее. Выходец из рабочих, поднявшийся до техника, он давно и охотно стал служить в охранке. И хотя был жаден, не только это им двигало. Но что именно, Жаврида понять не мог. Во всяком случае, он твердо знал: Никифоров, если потребуется, не задумываясь продаст с потрохами кого угодно!