Одетый в безобразный, винного цвета халат из искусственного шелка, лейтенант сидел в своей приемной и курил.

– Вы уж простите меня, что я не встаю, – сказал он. – Мне уже гораздо лучше, но мне тем лучше, чем меньше я двигаюсь. Присаживайтесь. Херес? коньяк? кофе?

Порт пробормотал что-то в том смысле, что кофе будет лучше всего. Ахмеда послали готовить.

– Мсье, я вовсе не к тому, чтобы вас тут долго мурыжить. Но у меня для вас новость. Ваш паспорт нашли. Благодаря одному вашему соотечественнику, который тоже обнаружил, что у него пропал паспорт, обыск в казармах провели еще до того, как я связался с Мессадом. Оба удостоверения были проданы легионерам. Но оба же, по счастью, удалось найти. – Он порылся в кармане и вытащил листок бумаги. – Этот американец – его фамилия Таннер – говорит, что знает вас и собирается сюда к нам в Бунуру. Он предлагает захватить с собой и ваш паспорт, но я должен заручиться вашим согласием, прежде чем дать добро местным властям на то, чтобы ему его отдали. Я могу известить их о вашем согласии? Вы знаете этого мсье Таннера?

– Да-да, – рассеянно отозвался Порт. Но от самой этой идеи пришел в ужас: при мысли о неминуемом приезде Таннера он испытал смятение, осознав, что уже как-то даже и не собирался больше с ним встречаться. – А когда он приедет?

– Думаю, что вот, прямо сейчас. Вы не очень торопитесь уезжать из Бунуры?

– Нет, – сказал Порт, при этом лихорадочно соображая и мысленно кидаясь взад и вперед, как загнанный в угол зверь: ну давай, вспоминай, по каким дням ходит автобус на юг, какой сегодня день и сколько времени уйдет у Таннера, чтобы добраться сюда из Мессада. – Нет-нет, во времени я не стеснен. – Сказанные вслух, эти слова прозвучали как-то странно.

Бесшумно вошел Ахмед с двумя небольшими лужеными кастрюльками на подносе; над кастрюльками поднимался пар. Лейтенант налил из каждой по стакану кофе и один подал Порту; тот пригубил и откинулся в кресле.

– Но в итоге я все же надеюсь добраться до Эль-Гаа, – вопреки собственной воле продолжил он.

– А, Эль-Гаа. Ну, это впечатляющее место, очень колоритное и очень жаркое. Там прошел первый год моей службы в Сахаре. Я знаю там каждый переулок. Это большой город, совершенно плоский, не очень грязный, но довольно темный, потому что улицы проходят там прямо сквозь дома, как тоннели. Там вполне безопасно. Вы и ваша жена можете смело ходить там куда вздумается. Это последний крупный населенный пункт: дальше городов не будет, даже мелких, до самого Судана. А Судан – это так далеко – oh, la, la!

– А отель там какой-нибудь есть, в этом Эль-Гаа?

– Отель? Ну, что-то вроде, – усмехнулся лейтенант. – Комнату с кроватью вы найдете, и, может быть, там даже будет чисто. В Сахаре не так грязно, как часто думают. Солнце – это великий чистильщик. Здесь люди могут сохранять здоровье даже при минимуме гигиены. Но они, конечно же, не соблюдают даже этот минимум. К несчастью для нас, d’ailleurs. [71]

– Нет. Да, к несчастью, – вторил ему Порт, не в силах заставить себя вернуться к лейтенанту с его болтовней: Порт только что осознал, что автобус уходит как раз сегодня вечером, а другого не будет неделю. А тут как раз Таннер приедет.

С этим осознанием пришло и решение – казалось, автоматически. Он принял его сначала неосознанно, но спустя миг напряжение его отпустило, и он начал расспрашивать лейтенанта о мелких деталях его жизни и службы в Бунуре. Лейтенанту, похоже, нравилось: одну за другой он рассказывал обязательные истории о быте колонии; в основе всех историй лежали столкновения двух несовместимых и во многом противоположных друг другу культур – иногда трагические, но обычно нелепые. Наконец Порт встал.

– Очень жаль, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде искренности. – Жаль, что мне не придется пожить здесь дольше.

– Но ведь несколько дней вы здесь пробудете? Прежде чем вы нас покинете, я очень надеюсь еще увидеться и с вами, и с вашей женой. Дня через два или три я приду в себя окончательно. Ахмед известит вас об этом и передаст приглашение. Ну, значит, договорились: я извещаю Мессад, чтобы там вручили ваш паспорт мсье Таннеру.

Он встал, протянул руку; Порт вышел.

Пройдя по небольшому палисаднику, засаженному низкорослыми пальмами, вышел за ворота и оказался на пыльной дороге. Солнце село, небо стало быстро остывать. Глядя вверх, секунду он постоял неподвижно, чуть ли не в ожидании того, что небо громко треснет под давлением ночного холода извне. Сзади, в лагере кочевников, хором лаяли собаки. Он двинулся скорым шагом, чтобы побыстрее оказаться там, откуда их будет не слышно. Под действием кофе его пульс стал необыкновенно частым; впрочем, не исключено, что сердцебиение было вызвано не столько кофе, сколько обеспокоенностью тем, как бы не опоздать на автобус в Эль-Гаа. Входя в ворота города, Порт сразу повернул налево и по пустой улице пошел к офису с вывеской «Transports G'en'eraux». [72]

В офисе было душно, свет не горел. За прилавком на стопке джутовых мешков в полумраке сидел араб и клевал носом. Порт, с порога:

– Во сколько сегодня отходит автобус на Эль-Гаа?

– В восемь вечера, мсье.

– А билеты есть?

– О нет. Места на него уже три дня как все проданы.

– Ah, mon dieu! [73] – вскричал Порт; у него внутри все сразу будто оборвалось. Схватился за прилавок.

– Вам плохо? Вы больны? – взглянув на него, обеспокоился араб, и на его лице отразилось что-то вроде участия.

«Болен», – подумал Порт. А вслух сказал:

– Нет-нет, но вот моя жена очень больна. И ей нужно обязательно завтра быть в Эль-Гаа.

При этом он внимательно наблюдал за лицом араба, пытаясь понять, способен ли тот поверить такой очевидной лжи. Но в здешних местах, видимо, привыкли, что больные запросто могут с равным успехом как стремиться к цивилизации и медицине, так и бежать прочь от подобных благ, потому что лицо араба медленно озарилось пониманием и сочувствием. Тем не менее он поднял руки жестом, которым выражают неспособность оказать помощь.