Кристиана помнила, как дала подсказку полиции. Она сделала это анонимно, так что получилось вроде бы так, как будто не она это сделала, а подсказка появилась сама собой. Она помнила, какое это было для нее облегчение, когда Йорг оказался в тюрьме, где он был уже в безопасности. Она помнила, как жила в постоянном страхе, пока он был на свободе. Это был не тот страх, какой испытываешь за человека, упорно продолжающего заниматься альпинизмом, дельтапланеризмом или автомобильными гонками. Она все время ощущала у себя в животе скрученный узел, в котором переплелись страх, горькая боль и чувство вины, оттого что ей, старшей сестре, стоило только дать одну маленькую подсказочку — и она спасла бы младшего братишку! Своим предательством она тоже взяла на себя вину. Но что значила эта вина по сравнению с тем, что брат остался живой!

Потом пошли годы тюремного заключения — время, когда она жила только для брата. Кристиана тогда думала, что этим она вполне расплатилась за взятый на себя грех предательства. Неужели же этого было мало? Теперь она заплатит еще и утратой его любви? Что ж! Будь что будет! Кристиана с удивлением поняла, что способна допустить недопустимую прежде мысль, и мир от этого не рухнул, и она не умерла.

Кристиана отправилась к тому месту в парке, где мог работать ее телефон. Когда-то там был пруд, и, набирая номер, Кристиана, как всегда, подумала, как там почва: осталась ли она по-прежнему влажной и не этим ли объясняется, что отсюда можно звонить. Она мечтала о том, чтобы восстановить водовод от ручья к выемке пруда и обратный сток в ручей, чтобы пруд снова наполнился.

Она позвонила Карин. У нее пропала охота осуществлять задуманные планы, и она стала уговаривать Карин съездить еще к замку на озере, до которого было совсем недалеко:

— Не торопитесь. Я приготовлю аперитивы к шести часам.

Возвращаясь к дому, она увидела на скамье возле ручья Маргарету и Хеннера. В первый момент ее это неприятно задело, но тут же, естественно, слилось с овладевшим ею пораженческим настроением, готовностью от всего отказаться и смириться со всем, что пошлет судьба. Она останется покинутая всеми, кого любила. Ей останутся только работа, городская квартира и загородный дом. Что касается работы с пациентами и коллегами, тут все в порядке. Но радость от квартиры и дома она хотела делить с кем-то еще — с Маргаретой, с Йоргом и (эта мысль мелькнула у нее несколько раз нынче ночью) с Хеннером.

Она обошла вокруг дома и вышла из ворот на улицу. Сосед, бывший председатель сельскохозяйственного кооператива, устроивший в большом сарае и на широкой лужайке выставку своей коллекции старых сельскохозяйственных орудий, в надежде на посетителей стоял рядом, прислонясь к забору. Завидя Кристиану, он спросил, отыскал ли ее молодой человек, вежливый такой, не забыл поздороваться, поблагодарить, а потом попрощаться. Кристиана была рада, что сосед с ней заговорил. Хотя вот уже три года прошло, как она тут поселилась, он до сих пор с ней не здоровался, а с него, как бывшего начальника, брали пример жители деревни. Но когда она попробовала узнать, не похож ли молодой человек на репортера, она сразу же почувствовала в поведении собеседника подозрительность и враждебность. А чего ему такого разведывать в барской усадьбе? Что вообще там творится в последние дни? Для чего понаехало столько машин? Она рассказала, что вот, мол, собрались наконец приехать старые друзья, которые давно не видались. Он высказал туманные угрозы: коли здесь творится что-то неладное и репортеры не сумеют сами докопаться до сути, то другие могут и подсказать, если надо.

Кристиана пошла дальше, мимо обветшалого пасторского дома, мимо церкви, которая уже не первый и не последний год ремонтировалась и стояла в лесах, мимо старой почтовой станции, где когда-то меняли лошадей, мимо деревенской площади с памятником погибшим солдатам. По пути она не встретила ни души. Проходя мимо павильончика автобусной станции, она увидела троих парней. Они сидели на пластиковых стульях, пили пиво и безмолвно проводили Кристиану взглядами, сильно перепугав ее своим неожиданным присутствием. Да, она тут чужая. Это чувство было под стать ее нынешнему настроению.

Она принялась высматривать молодого человека, о котором говорил сосед. Может быть, он отправился шнырять по деревне? Расспрашивает там о ней? Может быть, он уже прознал, что Йорг получил помилование и что она, его сестра, здесь живет? Она присматривалась к номерным знакам всех припаркованных машин: если он репортер, то, скорее всего, приехал из Берлина, или Гамбурга, или Мюнхена. Потом она подумала, что это рассматривание унизительно, и запретила себе этим заниматься. Что-то в ней вдруг возмутилось против охватившего ее пораженческого настроения. Радоваться было не с чего, но к ее грусти теперь примешалась боевая нотка. Ничего, она еще справится с ними со всеми: со всякими там Марко, репортерами и молодыми сопляками, а если те, кого она любит, не хотят ее больше знать, так и черт с ними!

Отважный боевой настрой продержался, пока она не вышла на дорогу, ведущую к дому. До него было недалеко, но дорога туда была унылой: по одну сторону обветшалый пасторский дом, ржавеющие сельскохозяйственные орудия, давно не видавшая ремонта каменная ограда вокруг ее участка, по другую — серые заброшенные склады и сараи сельхозкооператива. Дорога была немощеная, при каждом шаге из-под ног Кристианы взметались тучи пыли и потом долго висели в воздухе, образуя за нею длинный шлейф. «Словно я, как мантию, волочу за собой прошлое», — подумала она, обернувшись назад. И тут же вновь проснулся прежний страх — страх потерять Йорга, потерять Маргарету и остаться без ничего, кроме работы. В воздухе было не жарко, но солнце припекало, и у Кристианы вдруг появилась охота сделать больно тем, кто ей причиняет боль.

На террасе сидели Дорле и Марко.

— Йорг ушел в свою комнату спать. А Марко как раз рассказывает мне о том, какой герой Йорг и что мир скоро прочитает его заявление, и уж тогда все это поймут.

Она обратила лицо к Кристиане, улыбаясь ей как женщина женщине: дескать, мы с тобой давно знаем, что мужчины не герои, а маленькие — или, в крайнем случае, взрослые — мальчишки. Затем она повернулась с улыбкой к Марко:

— А ты можешь мне объяснить, почему этот герой запросил пощады?

Кристиане, вообще-то, не хотелось ни того, ни другого: ни слушать, как Марко будет агитировать за заявление в прессу, ни соглашаться с Дорле, как будто они с нею заодно.