Шрифт:
У нас был ученик Саша Сморчков. Он пришел в класс чуть позже – в октябре. Кажется, они переехали из другого города. Помню, на урок его привел отец – точно такой же скуластый, круглоносый и стриженный под бокс.
– Раиса Ивановна! – сказал он, указывая на сына. – В случае чего вы его бейте! Вот как отец вам поручаю, честное слово говорю: бейте, бейте!
У него получалось «бейтя, бейтя!». Он прикладывал широкую ладонь к сердцу.
Потом он ушел. А Саша остался стоять у учительского стола.
– Сморчков, значит? – спросила Раиса Иванна. – Будем тебя звать Сморчок! Привыкай. Не бойся, бить не буду. Иди, Сморчок, на место.
Учился Саша Сморчков очень так себе. Чтение освоил с трудом. И никак не мог понять разницу между гласными и согласными.
– Гласные можно тянуть, – в сотый раз повторяла Раиса Иванна, – а согласные – нельзя. Вот, слушай, Сморчок. Ааааа! Оооо! Ыыыыы! Но – ф! р! ж! Понял?
– Не-а… – говорил Сморчок.
– Ну, давай сам. Аааааа! Ээээээ!
– Ааааа! – повторял он – Ээээээ!
– А теперь: ф! р! м!
– Фффффф… Ррррррр! Мммммм… – говорил он.
– Идиот! – кричала Раиса Иванна.
– Жжжжж! – робко говорил Сморчок. – Лллллл! Ззззззз. Хххххх. Шшшш.
Он долго так жужжал, шипел и пыхтел. Мы хохотали.
Потом его перевели в другую школу. «Для особо одаренных», как пошутила Раиса Иванна. Но мы-то поняли – в школу для дураков.
А потом на филфаке МГУ, слушая лекции по фонетике профессора М. В. Панова и по общему языкознанию профессора Ю. С. Степанова, я узнал, что Сморчок был прав.
ШКОЛА 3
Другая школа была совсем другая. Огромная, красивая, высокие потолки, внутренняя парадная лестница с первого этажа на второй. На третьем этаже учительская, куда надо было подняться еще по одной двукрылой лестнице с полированными пузатыми балясинами. Своего рода трибуна. Перед нею – квадратный зал с мемориальной доской и портретами павших на войне выпускников. Каждый пионерский отряд был имени кого-то из них. Наш – имени Михаила Сырнева. К нам на отрядные сборы приходили старик и старушка – его родители! С ума сойти можно.
Школа была бывшая гимназия (открыта в 1858 году), до тридцать седьмого года называлась 25-я образцовая. Учились дети всей госпартверхушки. Начиная со Светланы и Василия Сталиных. Плюс Марфа Пешкова и вообще кто хотите.
Но потом школа стала самая обыкновенная, даже не английская. Все ребята – по району.
Осколком прошлых лет была директриса (забыл, как звали). Высокая, худая, с рыжими крашеными волосами, в кружевной шали. Говорила гулким педагогическим голосом. Однажды она заменяла у нас какую-то заболевшую учительницу.
Спросила:
– Кто была Надежда Константиновна Крупская?
Я быстрее всех сказал:
– Жена Ленина!
– У дяди твоего жена! – возмутилась она и задекламировала: – Товарищ Крупская была выдающимся деятелем революции, основателем советской системы образования, другом и соратником вождя трудящихся всего мира товарища Ленина!
До пятого класса у нас была учительница Лидия Сергеевна, тоже с гулким голосом. У нее были свои представления о плохих словах. Например, мы выискивали однокоренные слова. Работать – рабочий, работа, заработок. Кто-то сказал: раб.
– Это плохое слово, дети! – сказала Лидия Сергеевна. – У нас в СССР нет рабов!
А когда Вова Б. на слово «висеть» предложил «виселица», гневу ее не было предела. Тем более что Вова недавно побывал в Польше (отец – дипломат).
– По заграницам наездился! – кричала она. – Насмотрелся!
На перемене мы обступили Вову.
– А ты правда за границей видел, как на виселице вешают?
– Дура она, – мрачно сказал он.
ШКОЛА 4
Лидия Сергеевна любила беседовать с нами на разные внеурочные темы.
Вот, например, читаем мы Некрасова. Как Мороз-Воевода хвастается:
Богат я, казны не считаю,А все не скудеет добро!Она начинает спрашивать, у кого сколько в семье зарабатывают, кому что когда покупают.
– Значит, ваши родители считают казну!. – говорила, подняв палец.
В общем, подводила нас к мысли о планировании семейного бюджета. Что, конечно, мудро. Хотя скучно и немножко обидно.
Иногда выходило смешно.
Однажды Лидия Сергеевна – уж не помню, к чему, – рассказывала: