Взяли его внезапно, темной зимней ночью. Печальный следователь несколько дней подряд заставлял его повторять частушки. Кроме частушек, опросили, почему его ученик в учебнике раскрасил краской губы и щеки на портрете товарища Сталина?

Бились со Столетовым долго. Писали протоколы, клали черную вечную ручку, предлагали расписываться.

Сперва Столетов возмущался, писал письма в Москву, потом крепился, и наконец пришел день, когда он решил сдаться.

И как раз в этот день в комнату следователя привели Людку.

Она вошла, маленькая, беременная, с острым книзу пузом.

Он встал перед ней, растерянный, придерживая брюки.

— Это ваша супруга? — печально спросил следонатель.

Он молчал. Он понимал, что положительный ответ искалечит и ее жизнь и жизнь ее будущего ребенка.

— Да, я его супруга, — сказала Людка гордо. — Ты не бойся и не признавайся ни в чем. Если засудят, я найду тебя и приеду. Не бойся! Вот увидишь, все будет хорошо! Бсе будет хорошо!

Ее торопливо увели, но она и в коридоре кричала: «Все будет хорошо! Все будет…» Ее, кажется, ударили.

Вот тогда он и понял, что такое эта маленькая Людка с симпатичной брошкой и почему его так тянуло к этой девочке.

Следствие продолжалось, но Столетов стал тверд, как кремень.

Его возили из тюрьмы в тюрьму без права передачи, без права переписки и вообще без всяких прав.

— Поздравляю, — печально сказал однажды следователь. — У вас родилась дочь. Чистосердечным признанием вы облегчите ей жизнь на свете.

И положил на протокол черную вечную ручку.

— Не пугайте, — сказал Столетов. — Если бы я знал, что у нас можно засудить невинного, я бы придушил своих детей собственными руками.

После этого его несколько дней не тревожили. Потом пошли лагеря, пайки черного хлеба, лесоповал, лазареты…

Вернувшись в 1954 году в родные места, Столетов принялся за розыск. Но девичьи фамилии ненадежны…

Он думал, что Люда, в свою очередь, примет меры, постарается разыскать его. Из-за этого главным образом Столетов и вернулся в Воскресенский район.

Впрочем, человек он был мужественный и особыми надеждами себя не тешил.

Усталость наконец сломила его. Он стал засыпать. Ему снились вышки, колючая проволока, лесоповал, тракторы. Чем крепче он погружался в сон, тем громче и надоедливее грохотали трелевочные тракторы.

Он открыл глаза и не мог понять, спит или бредит.

По всей душной горнице: по полкам, по занавеске, за которой спала Варя, по буфету, по потолку — ползли квадратные блики света.

Он приподнялся на локте.

По улице, сотрясая избу, гремя гусеницами, шли тракторы.

Фары ярко освещали горницу.

— Варя! — крикнул Столетов, отирая потный лоб.

— А я, — сонно ответили из-за занавески.

— Поди-ка скорей!

— А я раздемшись.

— Ладно, иди.

— Как есть?

— Как есть.

Она вышла в одной рубашке и, видно испугавшись его блестящих в темноте глаз и частого дыхания, остановилась посреди комнаты.

— Что с вами, Захар Петрович? — спросила она.

— Воды! Воды дай…

Варя бросилась к ведру, зачерпнула ковшик, подала напиться.

Столетов пил жадно и громко.

— Ничего, ничего, — приговаривала Варя, робко присаживаясь на его кровати, — Это Юра в МТС косилки отсылает… Ничего.

— Молодец Юрка! Выучишься — будь такая, как он. Тракторы удалялись. Горница погрузилась во тьму.

Шум утихал. Только треснутое стеклышко в буфете чутко зудело.

— Не поеду я учиться, Захар Петрович, — тихо сказала Варя.

— Ты что, смеешься?

— А что срамиться? Читаю плохо, умножение вовсе забыла.

— Семилетку кончала?

— Кончать-то кончала, а потом что видела? Поросят да подушку. От зари до зари с поросятками. Поросяткам таблица умноженпя ни к чему. Не нужна она поросяткам, таблица-то умножения. — Она горько усмехнулась. — Зойкин Федька задачку просил решить, а я и не знаю как и не помню эту задачку, ровно нам такую задачку и не задавали. А по немецкому только и помню— «ди лампа». Это значит «лампа». Никуда я от вас не поеду.

— Ты что же это? Согласилась, а теперь на попятный? — удивился Столетов. — Повторяй математику. Сам проверю.

Варя шмыгнула носом и заплакала. Но пронять Столетова слезой было невозможно. Навидался он за свою жизнь самых разных слез, и коротких, и длинных, и женских, и мужских, и страшных — невидимых, и дешевых — фальшивых. Он спокойно прислушался к тихому плачу и добавил:

— Поросят передашь Зое.

— Захар Петрович? — спросила Варя, глядя в сторону и жалко и криво улыбаясь.