Шрифт:
— Ну, как знаете. Избу-то найдете? Во-он, глядите, огонек за колодцем, где березы. Видать?
В темноте не было видно ни берез, ни колодца, но Дементьев кивнул. Павел Кириллович ушел, и долго было слышно, как сапоги его чавкают по грязи. Неясный шум ледохода, похожий на сонное бормотанье, вместе с влажным ветром доносился от реки.
— Чего же вы стали? — сказала Лена. — Ступайте.
— Нет. Вы идите вперед. Мужчине полагается сзади.
— И давно такой закон вышел, чтобы мужикам позади баб ходить?
— Так полагается.
— Ну пойдемте, если полагается. Уезжаете завтра?
— Уезжаю.
— Можно вам написать, если вопросы какие-нибудь будут?
— Пишите.
— Я прямо на квартиру вам буду писать. Ладно? Вы не думайте, адрес-то ваш я схоронила. Вот он.
И Лена достала из-за рукава какую-то бумажку и потрясла ею в темноте.
— Хорошо. Пишите на квартиру, — сказал Дементьев.
«Зачем тебе нужно кривить на каждом шагу? — подумал он с горечью — Ты даже не помнишь, что оставила мой адрес на подоконнике в доме Наталки. Может быть, сказать, что адрес этот лежит у меня в бумажнике?»
Они проходили мимо избы кузнеца. В окно было видно, как жена его разливала из кастрюли чай. Над столом висела лампа под жестяным самодельным абажуром.
— Почему вы молчите, Петр Михайлович? — спросила Лена,
— А что?
— Присоветуйте что-нибудь. С чего начинать? На что нажать больше? Какое ваше будет напутствие…
«Какое мое будет напутствие? — подумал Дементьев. — Не играй со мной, как с маленьким, Лена. Не такой уж я маленький. Вот такое мое напутствие…» — и спросил вслух:
— Удобрения-то у вас хватит?
— Еще не подсчитывали.
— Ну вот. А разболтали, что все учли, — раздраженно заговорил Дементьев. — Сочинять надо меньше.
— Так, значит, не затевать? — тихо перебила Лена.
— А вы как думаете? Вам надо по двадцать пять тонн навоза на гектар. А ваши двадцать коров…
«Что это я? — Дементьев остановился так, словно наткнулся на стену. — Почему мне хочется обидеть ее?»
Берег был недалеко. Мокрый ветер нёс запахи зимы, снега. Ветер дул вдоль деревни, забирался в палисадники, завывал в окнах недостроенных домов. А на реке шумело, вздрагивало, словно кто-то невидимый тихонько, чтобы не мешать спать людям, перекладывал и кантовал льдины.
— Вот спасибо, — сказала Лена. — И спасибо вам, что удержали…
— Нет, нет, — перебил Дементьев. — Вы меня не поняли. Подсчитайте все и обязательно сейте полторы нормы… И до свиданья… Я устал сегодня, Лена.
Лена ушла, грустно попрощавшись. Дементьев остановился на обрывистом берегу. Внизу в прозрачном тумане медленно шел лед.
В крайней избе открылась фортка, и голос деда Анисима спросил:
— Кто это?
— Свои, — ответил Дементьев.
— А-а, это вы. Идите в избу. Продует.
— Ничего…
Форточка захлопнулась. Ветер гудел в палисаде. Дементьев смотрел на реку, подняв маленький воротник пальто, и ему казалось, что он плавно, словно во сне, несется куда-то вместе с этими звездами и этой землей.
6
Дементьев собирался уезжать в шесть утра. Но было уже часов одиннадцать, когда он вместе с Павлом Кирилловичем, напившись чаю, вышел на мокрое крыльцо.
— Так вы обернитесь поскорей, — говорил Павел Кириллович, щурясь от солнца. — Без вас мне с эмтээсовцами все равно миром не договориться.
— Приеду. Загляну в пять-шесть хозяйств, заеду в район и вернусь, — отвечал Дементьев, надевая брезентовый плащ в рукава.
Серый в белых чулках жеребец, запряженный в легонькую двуколку, нетерпеливо косил глазом и всем своим видом торопил хозяина: «Ну, едем. Неужели не наговорился!»
— А насчет культиватора обязательно доложите. Скажите, что этого дела я так не оставлю! Запишите. Вот, вот!
Жеребец танцевал.
Дементьев попрощался и поставил ногу на плюшевую от засохшей грязи подножку. Конь взял с места.
— И насчет калийных солей там нажмите, — говорил Павел Кириллович, шагая рядом и держась за крыло.
— Это я не забуду, — ответил Дементьев, поправляя сенное сиденье и прыгая одной ногой по земле. — Да стой ты, черт!
Он натянул вожжи. Но жеребец, своротив набок голову и свирепо раздувая ноздри, переступал красивыми ногами и норовил перейти на рысь.
Дементьев тяжело упал на сиденье. Конь рванул, брызнув из-под копыт грязью. Председатель утер лицо и, помахав рукой, пошел в избу.