– Бондаренко бандит, – втолковывал певец. – Он учит в школе сирот, дарит им компьютеры, опекает. Потом посылает убивать. Потом плачет на их похоронах.

– Откуда вы знаете?

– Немец раскопал.

– Нет. Все не так, – возразила Саша. – Он коллекционирует картины.

Он… многим помогает.

Она говорила неуверенно, точно с трудом.

– Это вложение денег.

– Это не вложение денег, – занервничала она. – Для него это не вложение денег… Не так все просто…

Саша чувствовала, что ничего не может объяснить этому громоздкому человеку.

– Хотите посмотреть? То есть… хочешь… Я тоже тогда буду говорить

“ты”. Можем прямо сейчас. Тут неподалеку есть место, где можно посмотреть.

Он кивнул и встал. Доехали быстро. “Место” оказалось подвалом музея в самом центре города. Они были напряжены, как грабители. Проникать пришлось через отдельный вход с железной дверью, от которой у Саши были ключи. Внутри оказалось сухо, тихо, пахло водопроводной водой и пылью. Картины стояли вдоль стен по периметру. Саша, включив свет и перебрав полотна, выбрала три и поставила, как коммунистов перед расстрелом.

– Ганшинские, например, – сказала она. – Это “Танцовщицы”.

Он всмотрелся: девочки, неуклюжие маленькие девочки, бледные ростки.

В выстуженном танцклассе, синие, как замороженные куры. С огромными коленками, красными локтями, беспомощные. Служительницы Мельпомены, ее рабыни, ее измученные лошадки. Прямая худая спина верховной жрицы, ее уже обглодали до костей.

– Да, – согласился он. – Довольно ужасно. Мне больше нравится эта.

– Она лучшая из трех, называется “Птицы”. Это сокровища Бондаренко.

Мы в святая святых… – пояснила она.

– У Кащея есть подвал, – усмехнулся певец, – с выверенным температурным режимом, а на дне подвала – пленные птицы? А в яйце птицы – смерть Кащея?

Она засмеялась:

– Наоборот, жизнь. И она страшно красива… Страшно…

Певец не дал ей договорить. С того момента, как он увидел ее в кафе с ножом и вилкой, он так хотел ее, что не мог подыскать этому точного названия. Она его волновала, и справиться с этим не было возможности. Момент был подходящий. На дощатом полу подвала ей пришлось пойти на уступки. Впрочем, она не особенно сопротивлялась, даже наоборот.

Встав, он отряхнулся от пыли и заявил:

– Учти, ты сама виновата. Ты заманила меня и соблазнила.

Она так и не поднялась с пола, чулки, похожие на сморщенные картофелины, валялись рядом. Она потянулась к ним и сказала:

– Не бери в голову. Забудь.

Что-то ему не припоминалось, чтобы он хоть раз отважился произнести такое, хотя мужчины часто испытывают нужду в этой фразе. Он глядел, как она бессовестно надевает чулки, растягивая их по ноге, и боролся с собой. Покончив с чулками, она вынула из сумки помаду и принялась красить губы. Его терпению пришел конец. Он взял три картины и отправился на выход. Она немедленно вскочила:

– Эй-эй, послушай-ка… Погоди.

Саша вдруг забыла, как его зовут. Он был певец и директор, а как его зовут, черт… Забыла.

В машине они сидели молча. Начался дождь, он включил дворники. Певец думал, что она потребует вернуть картины на место, но ничего подобного. Саша выглядела спокойной и немного светилась изнутри.

Похоже было, что его выходка имела успех.

– Азия, – сказала она. – Городовой. Пастушка. Фонарь. Диспетчер. Лодки.

– Что ты бормочешь? – спросил певец.

– Считаю, сколько картин тебе надо украсть, чтобы завладеть смертью

Кащея. Ну, то есть контрольным пакетом акций, – уточнила она. – Ты не понимаешь, кто такой Ганшин. Я недавно составляла его каталог для галереи Рабина в Нью-Йорке. А Рабин редко ошибается. Может, отвезешь меня домой?

И Саша погладила его по голове.

– Ты бедный и хороший, – добавила она.

– Я богатый и злой, – возразил он.

– Может, конечно, и так, – вздохнула она. – Но я тебя понимаю.

Насчет картин. Я бы и сама их украла, если б осмелилась.

Он ехал, наслаждаясь полным покоем. Напряжение перед концертом спало. Музыканты настроили инструменты, дирижерская палочка рассекла густоту пространства, началась увертюра. С этого момента женщина стала относиться к нему как к чему-то своему. Сумочке, например, с которой обращалась нежно. Умиляла его эта Саша своей честностью.

Ничего не могла скрыть, в детстве не научили, что ли? Что она сейчас бессовестно продемонстрировала? Секс как способ присвоения. Заявила, что он бедный и хороший. С презрением, между прочим, заявила. С презрением и жалостью. Интересно, она завезла его в подвал, чтобы соблазнить или чтобы украсть?