Не хватало еще, чтобы и такой не было.

Но в последнее мгновенье, за миг до своего ухода, оглянувшись и посмотрев вокруг, видишь, что повсюду, куда ни кинь взгляд, – лишь серые безобразные скалы, лишь скорбная и бесплодная пустыня воображаемых дел. А что может быть безобразнее угробленного и закинутого в придорожную канаву божьего дня?

Чтобы добраться до корчмы, прокуренной и многолюдной, надо было пройти через подворотню в конец двора, примыкающего к площади Святой Недели. Очутившись в тесных сотах этого мрачного и узкого двора и входя в помещение, наполненное густым табачным дымом, я, как мне казалось, попадал в преисподнюю и обычно боялся заглядывать сюда, как боится человек заглянуть в преисподнюю. Если мне все же доводилось заходить в этот кабак, то обычно это случалось утром, хмурым утром, когда день начинается с неистового желания – не дать ему начаться, исчезнуть с лица земли, провалиться в тартарары, сгинуть.

Столик нашей компании находился в самом дальнем углу корчмы. Опасаться, что его могут занять чужаки, не приходилось, потому что постоянные клиенты занимали его еще на заре. А некоронованным королем среди них был Гошо Свинтус.

Несколько лет назад – вернее, много лет назад – Гошо прибыл в столицу из провинциального городишка в сопровождении престарелого отца, горевшего желанием дать образование хотя бы младшему сыну. Гошо поступил на юридический факультет, имел переэкзаменовки на каждом семестре и раз в месяц поддерживал письменную связь с отчим домом: „Как вы поживаете? У меня все хорошо. Занимаюсь усиленно. Пришлите денег!" Усиленные занятия не позволяли ему съездить домой даже летом. В конце концов, обеспокоенный его двухлетним отсутствием, отец приехал в Софию и осведомился в университете насчет успехов сына. Успехи оказались не блестящими, точнее выражались несколькими „неудами".

– Экзамен, папаня, это как рыбалка, – пытался успокоить расстроенного родителя Гошо. – Закидываешь невод, а вытащишь рыбку или нет…

– Если оно и дальше будет идти так, сынок…

– Ну, дальше так не должно быть. Когда-нибудь и мне повезет – сколько всего впереди, – оптимистично отвечал студент.

Отец вернулся в свой городишко, а Гошо продолжал самоотверженно бороться с невезением и раз в месяц вносил свою лепту в эпистолярную прозу: „Как поживаете? У меня все хорошо. Пришлите денег!"

Даже если принять, что экзамены сродни рыбалке, Гоше не грозила опасность что-нибудь выудить, пусть это был бы и „неуд", ибо он вообще перестал являться на экзамены. Он уже прекрасно понял, в чем состоит его жизненное призвание, и стабильно обосновался в корчме.

– Папаня, странный ты человек, – разглагольствовал Гошо перед отцом, который спустя несколько лет опять пожаловал в Софию. – Не понимаю, чего ты тревожишься… Я окончил не один, а целых два семестра, так что в свое время получу два диплома. Нет худа без добра, папаня!

Гошо совсем перестал думать о переэкзаменовках, потому что это значило выбросить на ветер несколько сотен левов. Он продолжал аккуратно посылать традиционную весть: „У меня все хорошо. Пришли деньги!" И делал это до тех пор, пока старик не умер и финансировать операцию по приобретению знаний стало некому.

Казалось, за этим должен последовать и финал общеобразовательной операции, тем более, что Гошо уже давно усвоил все, что можно было усвоить по части алкоголя: круглосуточные бдения, попойки в компании и запои в одиночестве, с закусью и без оной, за наличные и без гроша в кармане. Но именно потому, что он как следует проштудировал и эту последнюю дисциплину, Гоше удавалось, причем в течение многих лет, продолжать свою научную карьеру безо всякой помощи со стороны осиротевшего семейства.

Метод его был предельно прост, как и любое великое открытие – от ванны Архимеда до Колумбова яйца. Когда Гошо установил, что в карманах его окончательно и бесповоротно поселился ветер, его осенило, что в качестве рабочего инструмента можно использовать чужой карман, желательно туго набитый банкнотами. Я вовсе не хочу сказать, что Гошо стал карманником – он был слишком артистической натурой, чтобы пасть столь низко, я имею в виду лишь то, что он стал эксплуатировать собственное обаяние, сдобренное парами алкоголя, для привлечения меценатов, готовых поддержать его научные изыскания.

С тех пор отдельные периоды карьеры Гоши Свинтуса можно было обозначить именами его покровителей, а это в существенной мере облегчило бы труд его биографов. Но среди всех этих периодов самым плодотворным был и остается этап „Корабля искусств".

Некий субъект, случайный знакомый вечного студента, внезапно получил большое наследство. Это побудило Гошу установить с ним более тесные контакты с одной-единственной целью – быть тому полезным. Так компания пополнилась новым членом.

– Дело не в деньгах как таковых. Деньгами сегодня никого не удивишь, – философствовал Гошо. – Дело в том, чтобы найти им достойное применение, такое, чтобы увековечить свое имя в Золотой книге Истории.

Присутствующие единодушно соглашались, что важна именно Золотая книга, а не золото само по себе. И богатому наследнику не оставалось ничего иного, как присоединиться ко всеобщему мнению. После того, как студент затронул эту тему на нескольких сабантуях, человечишка осмелился полюбопытствовать относительно того, каков же пароль, с помощью которого можно навеки войти в Историю.

– В этом-то и вся соль, – был ответ Гошо. – Богатых людей много, идей мало! И потому много ли тех, кого помнит человечество? От Наполеона до Аль Капоне – ни единого, пустое место! Да и взять этих двоих, одни их возвеличивают, другие проклинают… А почему? Потому что вопрос не в том, чтобы облагодетельствовать некое государство или некую шайку, а в том, чтобы оказаться полезным для всего человечества. Тогда твое имя будет вписано в Золотую книгу вот такими буквами, дабы оно осталось в памяти людской на веки вечные.