Мишель оглянулся через плечо. Кроме погруженных в работу дежурных, на командном пункте собрались служащие свободной смены – они, те, кому выпала роль беспомощных сторонних наблюдателей, пожалуй, переживали сильнее всех. Им оставалось лишь надеяться и молиться, и, похоже, их мольбы не пропали втуне. Во всяком случае, так думал говоривший – третий по старшинству офицер четвертой вахты АКС, Невилл Андервуд.

– Может, да, а может, и нет! – заметил Рено. – Пока что мы благополучно провели три… нет, уже четыре супердредноута. Но если в туннеле поцелуется парочка таких малюток…

Он поежился, и Андервуд рассудительно кивнул.

– Да хоть и не поцелуются: остается возможность того, что хевы засекут их прибытие и, черт бы их побрал, развернутся и удерут.

– Исключить это нельзя, – согласился Андервуд, – но верится в такое с трудом. Наши форты напустили столько помех, что хевам потребуются чертовски хорошие сенсоры, чтобы зафиксировать прибытие новых кораблей. А когда корабли закончат маневр и уменьшат мощность клиньев до стандартного уровня, их сквозь эту тучу ложных сигналов вообще нельзя будет увидеть с расстояния большего, чем пара световых секунд. Кроме того, – он выдавил натянутую улыбку, – признаюсь, Майк, я бы не очень огорчился, узнав, что они удрали. Может, тогда мне удастся забыть все, что я представил, когда думал, что они сотворят с нами.

– Сочувствую, Нев, – хмыкнул Рено, снова поворачиваясь к своему пульту. – Я тебя хорошо понимаю. Но я хочу заполучить этих ублюдков. Я хочу, чтоб они сдохли!

Андервуд вытаращил глаза. Мишель Рено всегда был человеком добродушным, незлобивым и до мозга костей гражданским. Как подозревал Невилл, Мишель пошел служить не на флот, а в астроконтроль именно потому, что испытывал ужас перед самой мыслью о насильственном лишении человека жизни. Но когда Андервуд поглядел на подключенную к сверхсветовым сенсорам голосферу, он сразу все понял.

До столкновения отважного вице-адмирала Маркхэма с основными силами хевов оставалось двадцать минут. И что произойдет через эти двадцать минут, было очевидно.

– Их РЭБ становится все лучше, гражданин адмирал, – сообщил штурман оперативной группы, когда Дарлингтон подошел к его консоли и вгляделся в туманную сферу, закрывшую пространство вокруг терминала.

– А активные помехи? Их тоже генерируют интенсивнее? – хмуро осведомился командир.

– Я бы не сказал, гражданин адмирал, но… Лучше я покажу…

Офицер ввел команду, и экран, мигнув, прокрутил в сжатом временном формате события ближайших нескольких минут.

– Вот и вот, – офицер выделил на дисплее изображения, не поддающиеся идентификации. – Мне кажется, гражданин адмирал, возможности их имитаторов куда выше, чем мы предполагали. Таких неопознаваемых точек становится все больше и больше. Пока нам удается не потерять ориентацию на форты, но это становится все труднее и труднее. Слишком много фальшивых импеллерных следов.

– Ну что ж, – со вздохом сказал Дарлингтон, – в конце концов, этого следовало ожидать. Сделайте все возможное, гражданин коммандер.

– Есть, гражданин адмирал.

Белая Гавань застыл на флагманском мостике «Бенджамина Великого», глядя на плывущую в глубине голосферы армаду. Грейсонские супердредноуты он переправлял первыми – ибо, как ни обидно было признавать это офицеру КФМ, эти новейшие корабли по тактико-техническим характеристикам превосходили большинство мантикорских. Восемь грейсонских левиафанов уже покинули туннель, три стояли в очереди, а уже за ними предстояло перемещаться мантикорцам. Адмирал Александер поспел вовремя, терминалу уже ничто не грозит, но к гордости за успешно проведенную операцию примешивались горечь и досада.

Причина заключалась не в повреждениях, полученных «Глориозо», и даже не в человеческих жертвах. Список погибших на эсминце насчитывал тридцать пять человек, и оставались еще около дюжины пропавших без вести. Граф считал себя ответственным за каждого своего человека, однако за восемь лет кровавой войны твердо усвоил, что потери, увы, неизбежны и он может заботиться лишь о том, чтобы свести их к минимуму… и о том, чтобы смерть тех, кого ему не удастся спасти, не оказалась напрасной.

Не огорчало его и отсутствие каких-либо признаков, указывающих, что контр-адмирал Ханаби собирается вернуться к станции. Граф не мог не признать, что с ее стороны это было правильное решение. Вернуться и прикрыть терминал она бы все равно не успела, и ей оставалось лишь предпринять попытку задержать хевов на пути к Медузе. Правда, спасти вице-адмирала Маркхэма уже не могла ни она, ни даже совершившая блистательный бросок от звезды Тревора могучая армада Восьмого флота.

Глубоко вздохнув, адмирал заставил себя отвернуться от главной голосферы и взглянуть на небольшой дополнительный дисплей, подключенный ко внутренней сверхсветовой сети. Сделал он это почти против воли: видеть происходящее в режиме реального времени – и, находясь так близко, оказаться бессильным повлиять на ход событий, было больно и страшно. Однако не смотреть он не мог, как не мог и предотвратить неизбежное.

Экран испещрила алмазная роспись светящихся точек: обе стороны произвели пуск с подвесок. Маркхэм выстрелил первым, и ракеты его были лучше, чем у хевов, но подавляющее количественное превосходство противника сводило эти качественные преимущества на нет. Картина, разворачивавшаяся перед глазами Александера, несла в себе некую мистическую предопределенность, ощущение того, будто он стал свидетелем не осмысленных действий наделенных разумом людей, а ужасной в своей бессмысленности катастрофы, вызванной слепым буйством разрушительных природных стихий.