Равнодушная распрямилась и осмотрелась, будто только что проснулась. В слабом свете, текущем в комнату из окна, виднелось ее бледное лицо с большими застывшими глазами.

— А если я расскажу? — Голос ее дрожал. — Он ушел и оставил недопитый бокал. Можете посмотреть. И они тоже ушли. Они стали Поклонницами Скорби и замуровали себя в подвале, а он исчез… Где мне его искать?

— Равнодушная снова уронила голову на колени.

— А зачем его искать? — вдруг спросил Зеленый. — Вы вот еще меня послушайте и сразу все поймете.

Белый недовольно поморщился и собрался что-то cказать, но Светловолосая его опередила:

— Давай, коли ты сегодня в ударе.

— Только прозу для разнообразия, — буркнул Синий.

— А я как раз и собирался прозу, — ответил Зеленый. — Плоды размышлений, так сказать. Слушайте.

— Ну-ну, — сказал Белый.

— Было время, когда не существовало таких понятий, как жизнь и смерть. Небесные тела закономерно расцветали и закономерно уходили в небытие, не осознавая себя, как дар, данный Закономерностью, и как дар, отнятый той же неумолимой Закономерностью. — Зеленый говорил медленно, с запинками, словно вспоминая. — Они не осознавали себя, как нечто появившееся, и как нечто, чему суждено уйти с вселенской сцены — и поэтому не могло быть тогда разговора о жизни и смерти. Но вот на одном из небесных тел однажды появилась жизнь — неважно, откуда — уродливая корка, которая, разбухая, стремилась вширь и ввысь, чтобы в конечном итоге уничтожить себя. Бульон жизни клокотал и кипел, пока не исторг Человека — существо жалкое и ничтожное, совсем не стоящее добрых слов и обреченное на муки самопознания. — Зеленый запнулся. Вздохнул. Никто не произнес ни слова. — Что же такое Человек? Это существо, ничтожное в своих низменных стремлениях. Это существо, пытающееся доказать кому-то — кому? — что оно есть вершина творения, хотя не было творения, а тем более — вершины. Это существо жалкое, ибо недолог его век, но за век этот оно тщится достичь высот непомерных. Это существо, создающее себе кумиров и называющее их нелепыми именами, хотя нет никаких кумиров, и вся тщеславная суета Человека означает только его неспособность быть самим собой; ему обязательно нужно кому-то поклоняться. Существо смертное — и это самое главное, ибо именно в смерти предназначение человеческое…

Белый удовлетворенно качнул головой:

— Наконец-то дождались!

— В смерти и в идиотской загробной жизни, — продолжал Зеленый, не обращая внимания на реплику, — которую никто не видел, но в которую верят. Верят, потому что иначе слишком страшно жить. И это жалкое существо, эта пыль на задворках великой Вселенной мнит себя выше всех и величественней всех…

Зеленый засмеялся тихим долгим смехом. Равнодушная с удивлением и страхом смотрела на него.

— И самое смешное! Самое смешное… Ведь это мы, — он сделал ударение на «мы», — ведь это мы думаем, что живем и умираем, и тешим себя надеждами; а на самом деле не живем мы, и не жили никогда, и не суждено нам умереть, потому что все существование наше — не более, чем сон, привидевшийся на мгновение некоему зазвездному гиганту, который вот-вот проснется. — Теперь Зеленый тоже смотрел на Равнодушную, словно говорил только для нее. — А потому мелочны наши переживания, наши страдания, стремления, потери и неудачи, ибо мы — только обрывок сна неведомого существа, которое проснется и даже не вспомнит свой сон, не вспомнит о нас, порожденных его фантазией… Надо просто жить, ни о чем не думая, пока не кончился сон гиганта, и не создавать себе трудностей. Потому что наши трудности — тоже только сон, и страдания наши смешны, потому что нет на самом деле никаких страданий… — Зеленый помолчал и добавил: — Поэтому не надо печалиться, прелестное создание.

— Вы что, все это — серьезно? — тихо опросила Равнодушная.

— Бред! — резко сказал Белый. — Это у него от насморка. Может, ты, брат, кому-то и снишься, а я вот думаю, что это Город нам снится. Но будет возможность проснуться, и вот тогда…

Светловолосая внезапно подалась к окну и сдавленно сказала, прервав Белого:

— Смотрите!..

Я взглянул на улицу поверх ее головы и увидел…

Люди с бледными лицами медленно проходили под нами и шли дальше по улице, выходящей на безжизненную равнину.

Белый высунулся в окно и нервно кусал губы.

— Уходят, — растерянно сказал он и крикнул вниз, в бледные лица: — Эй, куда вы? Вернитесь! Вернитесь, слышите? Все будет в порядке, Печальные Братья пошутили!

Ему никто не ответил. Вереница отрешенных людей медленно текла под окном. Угасали костры на тротуарах, бежали в никуда желтые полосы, и темное безглазое небо висело на крышах опустевших домов. Они молча проходили под окном, вели с собой детей, несли их на руках, а из-за угла появлялись все новые и новые уходящие.

— Куда идете, люди? — прошептал Зеленый.

— Надо вернуть их, — сказала Светловолосая. — Вернуть!

— Никуда они не денутся, — пробурчал Синий. — Сами завтра веpнутся. И все-таки зашевелились…

— Ненавижу вас! — сквозь зубы произнесла Равнодушная и вышла из комнаты.

Я молча последовал за ней и догнал уже на улице. Взял эа руку и вместе с ней влился в молчаливый людской поток. Обернулся на мгновение — у окна растерянно застыли три парня и девушка.

Небо было обычным — беспросветным и неуютным, но мне показалось, что где-то в вышине вдруг робко мигнула звезда.

Кировоград, 1980, 1988.