Выйдя из автобуса и преодолев хляби Хуторов, я в начале двенадцатого добрался до подвала. Посветил фонариком, выбирая наблюдательный пункт, и решил устроиться наискосок от входной двери за приставленными к трубам досками. Расчистил себе место, сложил куски дерматина, сел на них и выключил фонарик. И стал ждать.

Сидеть в душной темноте, пропитанной запахами гнили, было не самым интересным занятием. В голову лезли какие-то несуразные мысли, вновь вспомнился прочитанный утром рассказ и мои полубредовые предположения. "Предлагаю в порядке бреда", - так любил выражаться один сибирский фантаст, с которым мне доводилось встречаться на семинарах. Темнота, тишина и вынужденное бездействие настраивали на своеобразный, не очень приятный лад. Я внезапно поймал себя на том, что невольно вслушиваюсь и вглядываюсь в темноту, совсем как мой капитан Белов на кладбище. На душе было тревожно. Видно, не зря утверждают полярники: тьма долгой ночи угнетающе действует на психику и порождает чувство безотчетного стража. А возьмем французского спелеолога Сифра, два месяца в одиночестве просидевшего в пещере: в конце эксперимента он стал ощущать, что не один в пещере, что кто-то невидимый ходит буквально за ним по пятам.

Потом мне почему-то подумалось о том, что вот живем мы на Земле, со всеми своими каждодневными малыми и большими проблемами, со своими радостями и горестями, а вдруг и не живем мы вовсе, а просто снимся какому-то иному и жизнь наша, и весь наш мир существуют только до того мгновения, когда проснется это иное - и мы исчезнем без следа. Мысль была не новая, но я продолжил ее: что если и наши сны - это тоже чья-то Вселенная, чья-то жизнь, и мы, просыпаясь по утрам от будильников, каждый раз, не зная этого, действительно уничтожаем приснившиеся нам миры? Я принялся обдумывать это предположение, рассматривать со всех сторон, попытался прикинуть один, другой сюжетный, так сказать, эмбрион - и услышал звук шагов. Кто-то спускался в подвал.

Я моментально вернулся в наше пространство-время и замер в своем укрытии. Заворчала, открываясь, дверь, захрустело под чьими-то подошвами битое стекло. Вошедший чиркнул спичкой и направился в глубь подвала. Я, приподнявшись, выглянул из-за досок и убедился в правильности своего предположения: сквозь нагромождения рухляди, подняв спичку над головой, пробирался высокий подросток со свертком, удаляясь от меня. Я дал ему возможность перейти в следующую секцию и осторожно последовал за ним.

Подросток продвигался вперед медленно, то и дело зажигая спички. Я шел еще медленнее, тщательно ощупывая путь носком ботинка, чтобы, не дай Бог, не зацепиться за что-нибудь в темноте.

Так мы миновали две секции подвала. У прохода в третью я остановился, потому что хлопец свернул в сторону, пролез под трубами и задержался у стены. Спичка погасла, в темноте послышались какие-то звуки: шорох, постукивание, негромкий скрежет. Я стоял у бетонной перегородки и, задерживая дыхание, вслушивался в эти звуки. Я хотел услышать Костин голос. И действительно до меня донеслось что-то похожее на приглушенные голоса! Несколько неразборчивых слов. И почти тут же вновь негромко скрежетнуло и зашуршало. Зажглась спичка и я отпрянул за перегородку. Не знаю, как чувствовал себя мифический великан, когда Геракл временно подменил его, приняв на свои плечи всю тяжесть мира, но я чувствовал огромное облегчение. Все остальное - потом, потом, главное - Костя здесь, Костя жив... И еще оказалось, что я буквально взмок, я чувствовал, как пот стекает от висков по щекам, совсем так, как это описывают в книгах.

Очередная спичка погасла, подросток, шурша курткой, пробрался в секцию, где я поджидал его. Он прошел рядом со мной, я включил фонарик и моментально вывернул ему руку, заставив согнуться чуть ли не до бетонного пола. Он вскрикнул от неожиданности и попытался вырваться, но я держал крепко.

– Спокойно, молодой человек, - сказал я в лучших традициях милицейских романов и добавил, чтобы он сразу уяснил, кто напал на него в темном подвале: - Черные метки можете посылать, сколько хотите, а вот окна бить нехорошо. Материальный ущерб. Так что завтра придете и будете вставлять стекло. Всей бригадой. Понял?

Хлопец сопел, но молчал. Я посветил ему в лицо фонариком - нет, это был не тот черноглазый в красной куртке, этот был рыжеватый - видно, ходили по очереди. Повторил, повысив голос:

– Понял или нет?

– Понял, - угрюмо ответил он, хмурясь от света.

– Ну, а теперь веди к Косте. Расскажете, в чем дело.

Он посмотрел на меня, теперь уже не щурясь, и от этого взгляда мне стало не по себе. В его глазах не было страха или раскаяния. Что-то другое было в его глазах.

– Не ходите туда, - очень серьезно сказал подросток.
– И руку отпустите, убегать не собираюсь.

– Хорошо.

Я разжал пальцы. Подросток выпрямился, одернул куртку и повторил:

– Не ходите, пожалеете. Лучше уходите отсюда и делайте свои дела.

– А если не уйду? Тогда что, санкции примените?
– насмешливо спросил я, продолжая освещать его фонариком.
– Устроите мне автомобильную катастрофу или крушение поезда? Или новый "Нахимов" для меня зафрахтуете?

Подросток опять посмотрел на меня долгим угрюмым взглядом и по-стариковски тяжело вздохнул.

– Зря вы это, товарищ журналист. Все равно ведь никто не вернется.

– Даже так?
– Удивление мое смешалось с любопытством и тревогой. Почему это никто не вернется? Он там что, не один?

– Не ходите, - упрямо проронил хлопец, оставляя мои вопросы без внимания.
– Ведь жалеть будете...

Я оборвал его:

– Ну хватит! Разберемся, буду я жалеть или нет. И угрозы свои оставь при себе, паренек.

– А я и не угро...

– Оставь при себе, говорю!
– отрубил я.
– Убежище покажешь сам или мне придется искать?