— Замолчите, — зло прошипел он. — Я здесь ни при чем, ни при чем!

Казалось, он готов был заплакать. А Майя — посочувствовать: пусть сумасшедший, пусть маньяк, но ведь человек, как это ни парадоксально звучит… Где же он прятался целые сутки, ведь милиция обложила все норы и расклеила портреты на каждом столбе, не у кого попросить стакан воды, негде даже согреться (в подъезд зайти — и то опасно: вдруг какой-нибудь чересчур бдительный жилец выйдет вынести мусор). Да, впору было его пожалеть. Вот только пистолет…

У нее был шанс, но она его упустила: в самую первую секунду, когда почувствовала захват на шее, от которого, в принципе, вполне могла освободиться, если бы не растерялась так (звонкое, как барабан, татами в спортзале и голос сэнсея Артура, а после — тумбочка у изголовья кровати и две пары очков со сплетенными дужками: «Некоторые движения айкидо можно освоить только в постели, и никак иначе…»). Только не раздражать его (палец на спусковом крючке), говорить спокойно и уверенно, делать вид, что согласна на все требования. По телику нынче крутят массу фильмов про заложников и террористов, причем заложники сплошь и рядом освобождают себя сами благодаря собственному мужеству и глубокому знанию психологии, а спецподразделения поспевают только к шапочному разбору. Думай, идиотка, думай, вспоминай, что там делали положительные герои и героини…

— А как же факты, Василий Евгеньевич? Гриша видел, как вы поднимались на третий этаж в тот вечер.

— Я никуда не поднимался…

— Поднимались. — Она заговорила быстро, по наитию, скороговоркой. — Те полчаса, с половины одиннадцатого до одиннадцати, на которые у вас нет алиби, — в них все дело. Охранник заметил, как вы ушли с дискотеки (это почему-то вызвало у него подозрение), и он решил проследить…

— Ничего подобного!

— Он застал вас… — Вот он, ключ к дверце, верный тон в разговоре-пародии то ли на допрос, то ли на исповедь… Она чуть привстала из-за стола и, глядя собеседнику в глаза, прошептала: — Он застал вас возле двери музея со шприцем в руках… Это ведь вы разбили там шприц?

— Что за бред!

— Признайтесь. Только мне — я ведь для вас не опасна, вы все равно меня убьете, а мне интересно… Что именно попало в Ромушкину экспозицию? Что такое страшное могли случайно обнародовать о вашем прошлом? Или — о вашей болезни?

— Заткнитесь, вы! Что вы себе вообразили?

— Эдик увидел вас. А вы увидели его — и поняли, что назад пути нет. Вы били, пока его череп не превратился в желе из мозгового вещества и обломков костей… Именно эту картину — коридор в полумраке и нелепая фигура в карнавальном костюме, в красном, как предвестник пожара, — видел Гриша Кузнецов.

Теперь и он стоял — еще более бледный и мокрый от пота, их разделял только кухонный столик. Рука с пистолетом непроизвольно опустилась — Майя смерила глазами расстояние: нет, не дотянуться. А нужно дотянуться.

— Вы не хотели убивать мальчика, хотели только поговорить с ним, но случая никак не представлялось. Когда мы с Артуром, Гришей, Лерой и Валей Савичевой ходили в супермаркет, вы следили за нами через витрину. Знаете, я бы вам посочувствовала: наверное, это было настоящей пыткой… Вам была невыносима мысль, что Гриша узнал вас и готов выдать. Особенно страшно вам было, должно быть, во время эксперимента (моя дурацкая затея) — еще чуть-чуть, и вас арестовали бы на виду у всех, на виду у вашего злого гения Бродникова…

Она улыбнулась ему — на этот раз ласково, по-матерински, постаравшись завладеть его взглядом и на время забыть об оружии в опущенной руке. Еще секунда…

— Послушайте. Если вы сейчас положите пистолет на стол, то мы вместе позвоним следователю, я обещала звонить ему каждый час. Все еще можно исправить: вас отправят в клинику, будут лечить… Ведь вы хотите избавиться от этого, верно?

— Лечить? Меня?! — выдохнул он с яростью, наливаясь кровью, точно раненый бык на корриде. — Как же я раньше не допер: это все устроила ТЫ! Бродников придумал, срежиссировал, а ты исполнила! Убийца!

Он рванулся вперед, опрокинув кухонный стол и впечатав ствол пистолета Майе под челюсть — холодный металл словно огнем ожег кожу, надавил…

Вот оно, время «Ч».

Она встретила его приемом ирими-нагэ, «броском встречным ходом». Никогда, ни на одной тренировке в спортзале, он не получался у нее так чисто и красиво. Восьмидесятикилограммовое тело школьного директора будто с разгона впечаталось в шлагбаум — ноги по инерции еще продолжали движение, а голова мотнулась назад, и он рухнул плашмя на спину, разбив в щепки некстати подвернувшуюся табуретку. Пистолет, чудом не выстрелив, отлетел в сторону — Майя рыбкой кинулась за ним, развернулась, держа оружие обеими руками перед собой (так делали все полицейские в кино). И торжествующе проговорила сквозь зубы:

— Лежать, гадина. Лицом вниз, руки на затылок. Пошевелишься — стреляю без предупреждения.

Она впервые держала в руках настоящее оружие — то есть способное вмиг, запросто оборвать человеческую жизнь. Причем гораздо быстрее и легче, чем затянуть узел на чьей-то шее или ударом палки раскроить череп (в спортзале, в прежней жизни — не в счет, там оружие останавливалось в двух сантиметрах от цели: грозная, но имитация).

Однако она не смогла — вот преступник пошевелился, наплевав на ее предупреждение, осторожно пощупал ушибленное плечо и сел, привалившись спиной к батарее. Майя не выстрелила. Он поднял красивую голову (вообще мужик красивый… если абстрагироваться от обстоятельств), увидел свой пистолет в чужих руках и криво усмехнулся: