Петр Афанасьевич притворил окошко, налил кипятка в термос, побрел на переезд — посидеть со свояком, попить чаю с малиной, с крепким вавиловским яблочком. Яблоки в этом году уродились, как никогда. Хоть и новый сорт, и деревца совсем махонькие — под яблоками гнулись. Да и вообще, урожаи с тех пор, как прогнали фрицев, загляденье.

Нога, потерянная в империалистическую, совсем не болела. Лекарство, что носила свояченица, действовало на славу. Даже если забудешь выпить таблетку — не беда, все равно почти не болит. А свояк все уговаривал его поехать в Крым, в ялтинский госпиталь, там ветеранам войны пришивали новые ноги, лучше прежних. В эти сказки Афанасич не верил, но слушать их было славно. Даже помечтать о том, как на старости лет пробежит он по росистой траве, окунется в речку, не отстегивая опостылевший протез...

Вышел на улицу, взглянул на звезды. Ах, хорошо... Кажется, несколько дней прошло с тех пор, как Дарья беременная ходила — а Машеньке уже третий годок пошел, улыбчивая, веселая. Ей о немцах, что тут хозяйничали, как страшную сказку рассказывать будут. Да и сам он забывать их стал. Выбили фрицев за Днепр, а потом и за Дунай — да и мир заключили. Сколько можно мужиков-то изводить?

Вождя немного жаль, конечно. Тот мог страх нагнать. Все для фронта, все для победы... Только ведь жить все хотят — и те, кто на фронте, и те, кто в тылу. Фриц — и тот злодеем не родился, что уж о своих говорить?

Жалеть народ надо. Новый-то вождь жалеет, грех жаловаться. Налоги снизил, колхозники жить стали по-человечески. И словно Бог ему помогает. Урожаи невиданные, погода — как надо, а зимы мягкие, тихие и куда морозы девались? Словно сгинули с лютой войной.

А деревьев каких дивных понавезли... Что за фрукты чудные! Жить да радоваться. Теперь Афанасич умирать не торопился. С супругой бы свидеться... Может, отыщется еще? Многие сейчас находятся из тех, кого в мертвые записали. Поразбросала людей война, но не все сгинули, не все!

Вот и разъезд. Окошко горит ярко, электричество, почитай, везде есть. Свояк газету читает — грамотный... И термос по почте выписал, чтобы деду сподручнее было к нему ходить. Из самого Китая термос. Воду нальешь вечером — до утра горячая.

— Вот и я, Тихон, — распахивая дверцу, объявил Петр Афанасьевич.

— Давно жду, дед, — хмыкнул свояк. Поговорить ему не терпелось. — Читал, чего в мире делается?

— Нет, не читал. Ты расскажешь.

— Англия, слышно, ко дну пошла, — поднял вверх палец свояк. — То землетрясения, то цунами. Знаешь, что такое цунами, дед?

— В японском не силен. Только по-германски немного разумею.

— Волна это — выше гор. Топит и топит острова. Лондон вообще на хрен смыло. Оно жаль, конечно, Британию, но туда ей и дорога. Всегда нам англичанка гадила.

— Нельзя так, Тихон...

— Ты, дед, еще немцев пожалей! Они тебя очень жалели?

— Табаком делились, — вступился за бывших врагов дед. — Да и пусть их. Живут у себя на севере, и живут.

— А с евреями как они? — продолжал обличать фашистов свояк.

— Ну, зато у евреев страна теперь своя. Большая, — раздумчиво проговорил Петр Афанасьевич.

Свояк подошел к добротному деревянному шкафчику, достал из него золотистую жестяную банку.

— Вот, кстати, о евреях. Из Палестины мне чаю прислали. Роза Соловейчик. Помнишь ее? Мы думали, ее еще в сорок втором расстреляли.

— Ты Дарье-то хоть не говори, — вздохнул дед, вспоминая кудрявую и пышнотелую красавицу Розу. Тихон явно был к ней неравнодушен.

— Что ж я, совсем дурак, что ли? Видишь, даже домой не несу... Ну, давай заварим чайку. Попробуем, какой он там, в Палестине. Не может в Святой земле плохой чай родиться, так ведь?

Джейн!

Я был идиотом, когда позволил тебе уговорить меня ввязаться в эту дьявольскую авантюру.

Ты хоть представляешь себе, как далеко от Лондона эта Нанонезия? Я провел в самолетах и аэропортах двадцать четыре часа — настоящая пытка. Сначала из Лондона во Франкфурт, из Франкфурта в Мумбай, куда прилетел в то время, когда не спят только летучие мыши. Конечно, мой рейс отменили, и мне пришлось взять новый билет. Я проторчал в мумбайском аэропорту достаточно долго, чтобы подхватить сальмонелловый сэндвич с грузом кишечной палочки на борту, и снова меня запихнули в очередную летающую жестянку, чтобы еще хоть на день продлить мучения жалкого существа — меня. В данный момент мои ноги пребывают в стабильном полуотмершем состоянии. Кажется, пилот заблудился, потому что в иллюминатор виден лишь бесконечный Тихий океан и ни клочка суши. Солнце встает, когда мои биологические часы наигрывают колыбельную. Когда у нас кончится горючее, не останется даже моих выбеленных костей, чтобы отправить родителям для захоронения.

Скорее всего, я не соглашусь здесь работать, разве что мне предложат должность председателя банка. И мне все равно, что Тамароа — это тот же Дубай: он чертовски далеко! И тут еще ты со своим: «Вперед, на восток, юноша!»... Если бы я зацепился за «Барклиз» 24 , то со временем несомненно стал бы фигурой гораздо более значительной, чем заурядный торговец валютой. Знаю, что не был лучшим выпускником, но любой диплом, выданный Лондонским институтом экономики, в конце концов должен чего-то стоить. Если бы ты не соблазнила меня мыслью о солнечных пляжах под кокосовыми пальмами, я бы сохранил здравомыслие и никогда не подал заявления на эту работу.