После армии у него имелся выбор, где жить. Он мог вернуться в квартиру родителей, да, только его туда совершенно не влекло. После смерти матери, умершей от сердечного приступа ещё до того дня, как его призвали в армию, отец, работавший инженером в трамвайном управлении, стал пить. Характер у него и без того был не сахар, а тут сделался ещё хуже. К тому же он почему-то считал, что мать умерла из-за того, что Денис попал в милицию, подравшись с каким-то хулиганьём, правда, это произошло за полгода до приступа. Помимо в городе жили дед с бабкой. Они звали его жить к себе, мол места хватит, но он решил устраиваться в жизни сам и добиваться всего своим собственным трудом. Да, и не один он был на этом свете, поскольку имел младших брата и сестру, так что.

Зато в своём доме, пусть и небольшом, он был сам себе хозяин и хотя у него не до всего доходили руки, например до огорода, треть его который год оставалась не вскопана, считал, что живёт в своё собственное удовольствие. Вот только отец, коммунист с сорок второго года, почему-то считал его куркулём, но медок трескал за милую душу. Его младшая сестра, вся из себя комсомолка, тоже считала его доходы нетрудовыми и даже пыталась читать нотации, но на неё у него имелась хорошая дубина, орден "Красного Знамени", да, и отец тут же вставал на его защиту и говорил, что мёд нужен советскому народу ничуть не меньше молока, яиц и мяса. Вот с кем у Дениса никогда не было проблем, так это с дедом и младшим братом. Они часто помогали ему на пасеке, а дед так и вовсе не вылезал с неё всё лето, хотя пчёл почему-то боялся и по большей части был сторожем.

Денис загнал «Газик» во двор, но заезжать в большой, утеплённый сарай, половину которого занимали ульи с пчёлами, не стал. Первым делом он покормил Вертухая и Зека, двух здоровенных, косматых кавказцев. Вот это, в отличие от деда, была сторожа, так сторожа, чуткие и, что самое важное, неподкупные. Пусть кто-нибудь чужой им скормит хоть мешок колбасы, они с него все равно штаны спустят при малейшем поползновении похитить хозяйское добро. Утром их покормил Пашка и даже оставил сторожам на кухне ведро с кашей и варёными куриными головами, замотанное в старое пальто. По всей видимости его друг и напарник по пасеке почти весь день возился в сарае, поскольку в доме было ещё тепло, хотя печь уже не горела. Денис зажег её и сразу же стал готовиться к выезду на охоту.

Километрах в тридцати от города имелись три большие балки, Глубокая, Крутая и Дальняя. Три года назад он выяснил, что в Далёкую балку зимой частенько забредали кабаны из предгорья. В ней росло несколько десятков здоровенных дубов и они выкапывали из-под снега и листьев желуди, но в одном месте надолго в балке не задерживались и частенько куда-то откочёвывали. Наверное у них были и другие хлебные места. Ну, а Денис иногда рассыпал под некоторыми дубами мелкую картошку, кормовую свеклу и даже помои, которые брал с заводской кухни, а прикормив кабанов, время от времени устраивал на них охоту, забивая по три, четыре кабанчика или свинухи за зиму, чтобы быть с мясом. Места эти были дикие, на охоту туда никто не ездил, да, и проехать туда было сложно, но он на своём «Газ-69» ещё ни разу не застрял в тех буераках.

Войдя в комнату он первым делом достал из-под пола тщательно припрятанное в тайнике ружьё, единственную действительно ценную вещь в его небогатом доме. Ружьё было трофейное, немецкое, «Зауэр», вертикалка, причём весьма необычная. Верхний ствол был шестнадцатого калибра, гладкий, зато нижний, — нарезной, калибра семь шестьдесят два, под винтовочный патрон. В их городе дислоцировался полк внутренних войск и Денис как-то раз прикупил у прапорщика целый цинк с патронами для ротного пулемёта Калашников, так что охотиться, не переохотиться. С таким винтовочным стволом, да, ещё с привычкой тщательно выцеливать зверя, он редко когда тратил на кабана больше одного патрона и добивал его обычно только жаканом.

Завернув ружьё в одеяло, с собой он взял всего пять винтовочных патрона и два жакана, Денис собрал в дорогу довольно объёмистый тормозок на тот случай, если, вдруг, застрянет в Далёкой балке до утра, а то и вообще припозднится до вечера следующего дня. Бак был заправлен почти под завязку, но он забросил в машину ещё и канистру с бензином. Так, на всякий пожарный случай. Вдруг придётся сидеть в машине всю ночь, а так хоть будет работать двигатель и, соответственно, печка. В восьмом часу вечера он выехал со двора и поехал к балкам кружной, просёлочной дорогой, чтобы не встретиться с гаишниками. Как говорится, до береженого и Богу нет никакого дела.

Ночь была безветренная и безоблачная. Ярко светила луна, что означало удачную ночную охоту. Если, конечно, кабаны придут к прикормленному месту. Денис ехал не слишком нажимая на педаль газа и всё гадал, что же явилось причиной пожара. Неужели на складе действительно загорелась обтирочная ветошь? Такое, в принципе, могло случиться, но что тогда рвануло, словно взрывпакет? Уж точно не ветошь. Он всё больше и больше сходился на том, что это был элементарный поджог. Видать со склада спёрли что-то очень ценное и таким образом решили замести следы, но он со своими подозрениями даже и не думал идти куда-нибудь доносить на поджигателей, вполне справедливо считая, что сколько у государства не воруй, а своего всё равно не вернёшь. Оно, государство, в накладе никогда не останется.

Денис в этом году должен был выйти из комсомольского возраста, но комсомол вместе со всей его нудятиной не был ему помехой. Вот уж чего-чего, а комсомольской организации в отряде не было. Была какая-то там комсомольская ячейка и даже парторганизация из семи человек, но этих товарищей никто и в упор не видел. Зато профсоюзная организация имелась и он два года был её председателем, но потом взвыл и сказал, что больше не желает заниматься этим делом и в отряде избрали другого профорга. Если раньше он был просто обязан ходить на профсобрания и полоскать мозги своим друзьям, то теперь избегал их под любым, даже, порой, самым фантастическим, предлогом, лишь бы не сидеть три часа в красном уголке и не слушать, как новый профорг, Васька Сиволап, метёт пургу.