Шрифт:
— Так как же мы решим, господа кадеты, насчет наших собраний?
— Каких собраний? — заинтересовался Павский.
— Да вот Петр Михайлович согласился прочесть курс марксизма-ленинизма! Объективно...
— Верней — его критику, — парировал, улыбаясь, Кучеров.
«Опасный тип этот Берендс! — подумал Алексей. — Хитер!»
Павский открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его опередил хриплый голос старого Гатуа:
— Петр Михайлович отличный критик...
— Разрешите сказать, — выступил решительно вперед Аркадий Попов. — Нам интересно знать, чему, в конце концов, учат большевики? Как получилось, что они победили? И что можем мы им противопоставить?
— Нам нужны политические подковы! Ницше учит... — начал было кадет, похожий на китайца.
— ...подкованный мул крепче упирается! — ухмыльнулся Колков.
— Хорошо, я переговорю с директором, — сказал Кучеров.
Берендс, глядя куда-то в сторону, неопределенно улыбался. Скачков вспыхнул, и глаза его злобно сверкнули. Павский тоже промолчал.
Алексей шел ночевать на электростанцию и не торопясь, хладнокровно обдумывал все, что сделано за эти последние три дня. Выявлены агенты «Внутренней линии» — Павский и Грация, ясен осведомитель полиции Мальцев. Свалился с сердца камень — Чегодов: он не выдаст! Чика Васо Хранич и его товарищи согласились установить, что будет делать Грация в Требинье. К их чести, не задав ни одного вопроса, они довольствовались объяснением Алексея, что против Кучерова готовится серьезная провокация. Интересно, где прячет Кучеров списки? Неужели в сейфе? А может быть, уже уничтожил их? Его надо предупредить, что за ними идет охота, что приезжает Врангель и его тайна уже не тайна!
Алексей вспомнил, как, возвращаясь с Кучеровым и Аркадием Поповым глубокой ночью с разговенья от Гатуа, завел откровенную беседу о том, что компания, которую они только что покинули, кроме самого хозяина, производит странное впечатление.
«Я выпил немало вина, — сказал тогда Алексей Кучерову, — но не мог не заметить, что, когда Скачков на вас смотрел, в его глазах горела ненависть. То же самое я заметил и у Павского, и особенно у Мальцева! За что они так вас не любят?»
«За левые убеждения, мой дорогой философ, за то, что смею свое суждение иметь! Я убежден в роковой ошибке белого движения», — ответил Петр Михайлович.
«Да, мы все вынуждены занимать пассивную позицию, — осторожно согласился тогда Алексей. — Умеем отстаивать убеждения за обеденным столом! Вы меня простите, Петр Михайлович...»
«Интересно!» — расхохотался Кучеров, поняв намек Хованского.
«Несколько кадет занимаются марксизмом. Чегодов там заправляет и меня приглашал в «Общество мыслителей», — сказал Аркадий Попов, сверкнув белыми зубами. — О нем я уже говорил».
«Этот разговор, — отметил про себя Алексей, — как и разговор с Храничем и его товарищами, очень знаменателен. Кучеров сочувствует большевикам, но форсировать события с ним нельзя. Надо многое еще выяснить. Кто Берендс? Или он просто умник, или носит маску. На какую он разведку работает? Почему пристально приглядывается ко мне? Пожалуй, такой убьет и не поморщится! Биография у него богатая... Неужто и он тоже охотится за документами Кучерова? Берендс очень опасен... Скачковы сошки помельче. Кокетство Ирен с Кучеровым шито белыми нитками. Генерал не хуже меня это понимает».
Он свернул с шоссе на тропу, ведущую к электростанции. Из-за леса всходила поздняя луна, большая, багровая, точно солнце на закате, она казалась зловещей.
Утром неожиданно на станцию пришел Чегодов.
— Я давно порывался к вам зайти, Алексей Алексеевич, — сказал он, кланяясь, — да все откладывал, а после вчерашней встречи решился. Совесть велит!
— Ну что ж, заходите, садитесь, Олег, я тоже хотел встречи с вами. Прежде всего, как вы попали в Югославию?
— Вы нас прогнали, Алексей Алексеевич! Впрочем, тогда вы были Николаем Ивановичем. — Чегодов поморщился и прижал ладонью правый бок. — Мы удрали сначала в Одессу, «ненадолго», разумеется, пока кто-то разделается с большевиками. А чтобы не разграбили в Елисаветграде дом, поселили в нем еврейскую семью, каких-то родственников не то Зиновьева, не то Троцкого. Ведь недалеко от нас синагога, целые кварталы заселены евреями, и напротив живут, как вам известно, Заславские, рядом с ними Кордунские, помните, лавчонка на углу?
— Как же не помнить, папиросы там брал.
— Когда наш многострадальный город захватывала очередная банда и, как правило, устраивала погром, то эти несчастные евреи, жила-то вокруг нас беднота, прятались человек по шестьдесят-восемьдесят на нашем сеновале. И хотя в окнах мы икон не выставляли и только чертили мелом на воротах кресты, к нам врывались редко.
Алексей совершенно серьезно подумал: «Пришел ты, неудовлетворенный собой, жизнью, повергшей кумиры, которым хотел подражать! Что ж! Высказывайся!»
— Вы ведь скрывались в то время в городе? Обо всем сами знаете! — Чегодов улыбнулся и посмотрел ему прямо в глаза. И в его взгляде можно было прочесть и сдержанное любопытство, и симпатию, и даже гордость, что их объединяет какая-то тайна.
На какое-то мгновение Алексей замялся.
— Да, жил тогда в Елисаветграде.
— На улице Быковой.
— Правильно. Откуда вы знаете?
— Как-то вас видел. Хотел даже подойти, но с вами были еще двое людей. Вы ведь на нелегальном положении находились. Мог подвести вас ненароком, да и неудобно вроде подходить к классовому врагу. На пролетария вы, правда, непохожи. Вы интеллигент, вероятно, дворянин по происхождению. У меня есть родная тетка по отцу Лариса Федоровна Чегодова, профессиональная революционерка, социал-демократка, отсидевшая несколько лет в тюрьме. Неистовая была женщина! Раздала землю крестьянам и поселилась в Одессе, и каждый раз, когда царь бывал на Южном берегу, ее сажали — на всякий пожарный! Так вот, классовый ли она мне враг? А местная полиция по милости войскового старшины Мальцева объявила меня большевиком.