— Где же я возьму? Нет у меня денег! Пусть каждый на себя рассчитывает! Я не вор, чужих денег присваивать не буду. Ясно? — Колков свирепо оглядел товарищей и продолжал: — Кто за то, чтобы разъехаться и устраиваться на работу?

— Я еду в Москву, а вы как хотите! — упрямо заявил Ольшевский.

— И я, — ощерился Авчинников. — На последние!

— Я тоже поеду с вами, — подал голос Дурново. — Надо действовать! Стрелять! Взрывать!

— Хе-хе! Была не была! Руку, друзья! — воскликнул Чепурнов. — Поеду с вами! Бережной молчал.

— О чем задумался, детина? — толкнул его локтем Ольшевский. — Страшновато? Ты в «благоразумных» не ходил в ка-а-а-детском корпусе?

— Нет, не ходил! — сказал спокойно Бережной и улыбнулся. — Но зима на носу, а мы без денег, без жилья...

— Ладно, черт с вами! — вдруг сказал Колков. — Поедем в Москву, погибать, так с музыкой!

7 ноября утром с Павелецкого вокзала они направились по Новокузнецкой к центру и вышли к Устинскому мосту. Дальше не пускали. По Раушской набережной они дошли до Москворецкого моста.

Военный парад заканчивался. Шли с грохотом танки, с гулом проносились над крышами домов самолеты.

С раскрытыми ртами смотрели они на могучую боевую технику и ничего не понимали. Еще недавно поляки утверждали, что советские танки сделаны из фанеры.

— Показуха! — выдавил наконец неуверенно Авчинников. — Откуда взялись танки?

— Для иностранцев, — вздохнул Чепурнов.

— Согласен с вами, — поддержал их Бережной, — это большевики бывшим интервентам зубы показывают.

Все пятеро удивленно взглянули на него, но промолчали. Площадь заполнялась колоннами демонстрантов. Доносились отдельные возгласы, приветствия, где-то впереди играл оркестр.

— Потопали, — сказал Авчинников, — там дальше вольемся в колонну.

Переулками, проходными дворами они добрались до Большой Бронной. Тут стояла длинная колонна.

— К вам можно присоединиться? Отстали мы, — подойдя к хвосту, спросил Чепурнов.

Один из демонстрантов, бойко разговаривавший с соседом, удивленно пожал плечами и ухмыльнулся. Другой что-то крикнул идущим впереди, а третий, окинув их внимательным взглядом, сердито бросил:

— Посторонних пускать в колонну строго запрещено. Ступайте-ка лучше домой, пока вас не забрали. Совесть надо иметь!

— Да они вроде бы и не пьяные, — заметил кто-то из колонны.

— Мы приезжие, не знали, что такие строгости, — сказал Бережной, — пойдемте, ребята!

Они быстро отошли, провожаемые настороженными взглядами притихшей колонны. Потом свернули за угол и вскоре очутились на Палашевском рынке. Побродив по рядам, вернулись на Москворецкий мост.

— Сейчас я все у-у-уст-трою, п-п-покажу к-к-крас-ную книжечку и нас пропустят, — сказал Ольшевский, ощупывая карманы, — где же она, черрт!

Книжки он так и не нашел.

— Сматываемся, и побыстрей! Кажется, за нами шпик увязался. Влипнем не за понюх табаку! — прошипел Авчинников и быстро зашагал прочь. Остальные, изредка опасливо озираясь, последовали за ним.

Через час они сидели на скамейке в парке Горького и, не глядя друг другу в глаза, обменивались короткими фразами. Обескураженные, не веря больше в себя и товарищей, подавленные мощью боевой техники. Они были полностью деморализованы, но еще представляли опасную террористическую банду. «Дальнейшее пребывание на свободе эмиссаров НТСНП считаю нецелесообразным», — докладывал Николай Николаевич.

...Первыми были арестованы Авчинников и Дурново. На следствии они показали, что в Днепропетровске проживают Волков-Войнов-Колков Александр Георгиевич и Андросов-Молодцов-Ольшевский, что Чепурнов уехал в Одессу, а Вихрев-Карпов-Бережной на Дальний Восток.

На первом допросе Волков-Войнов-Колков пытался покончить жизнь самоубийством, бросившись головой на отопительную батарею, получил тяжелое повреждение. Был отправлен в Москву и помещен в больницу Бутырской тюрьмы, где он пробыл до февраля 1941 года.

23 мая 1941 года он был приговорен к высшей мере наказания. Та же участь постигла и его террористов-сообщников.

Через месяц началась Великая Отечественная война.

В годовщину столь нашумевшей операции «Кристалл — нахт» десятого ноября 1938 года, когда во всех городах Германии и Австрии запылали синагоги, а в витрины магазинов полетели камни и тысячи еврейских семей лишились своих кормильцев, барон Людвиг фон Берендс в Белграде на Крунской улице в особняке принимал комиссара гестапо при немецком посольстве Ганса Гельма.