Линда стояла в растерянности, с опущенной головой. Наконец, проговорила так тихо, что Крауш едва расслышал её слова:

— Он же умел обращаться с ядом.

— И знал, кому его продал!

— Просто… он знал, с чем имеет дело.

— С чем или с кем? — насмешливо бросил прокурор.

Линда подняла голову. Но эта попытка смотреть в лицо прокурору была недолгой: её голова тут же снова упала на грудь.

— Значит, все дело в том, что вы пустили против него в ход его же собственный яд?! Цинизм привёл к ошибке, а ошибка привела к тому, что опасный свидетель остался жив… И вот теперь вы решили использовать этого уцелевшего свидетеля в свою же пользу? — Острый подбородок Крауша выдвинулся столь угрожающе, что Линда съёжилась и, казалось, потеряла охоту к дальнейшей откровенности. Но скоро оправилась и с удивительным хладнокровием стала описывать все подробности приготовлений к убийству дочери: как готовила для собирающейся в путь Ванды бутерброд с ветчиной. Да, она хорошо помнит: «именно с ветчиной». Как вскипятила чай, крепкий и сладкий, — такой, какой любила Ванда. Ведь «ещё в последних классах школы девушка стала употреблять крепкий чай, занимаясь по ночам…»

— А почему по ночам? — не удержался от вопроса Крауш. — Разве вы не жили в таких условиях, что можно было заниматься днём?

— Дело не в условиях.

— А в чём?

Линда не очень охотно, как бы через силу выдавила:

— Днём она работала.

— Работала вне дома?

— Да…

— Это было её капризом?

— Нет! — зло ответила Линда. — Она зарабатывала свой хлеб.

— Разве не вы содержали Ванду?

— Видите ли… — и потупилась.

— Кто содержал девушку?

— Видите ли…

— Кто содержал девушку?!

— Она… сама.

— Значит, днём она вынуждена была работать?

— Да.

— А ночью учиться?

— Да.

— А вы не работали?

— Видите ли…

— Вы работали?!

— Нет…

— Так на что же вы жили?

— Я?

— Да, да, именно вы?! — жёстко проговорил Крауш.

Тут подал голос растерявшийся защитник:

— Полагаю, что вопрос не имеет отношения к делу!

— А я полагаю, что имеет, — отрезал Крауш. Он уже вкладывал в эту борьбу всего себя. — Имеет прямое отношение к делу.

Не погорячись прокурор, защитник, может быть, и не оценил бы важности этого вопроса для обвинения. Но тут он долго доказывал суду, что вопрос прокурора выходит за рамки дела.

— Итак, Твардовская, — переняв допрос от Крауша, сказал сам председательствующий, — вы собирались сказать суду, где вы брали средства на жизнь.

— Нет… не собиралась.

— Тем не менее, — настойчиво проговорил председатель, — вы должны это сказать.

Линда повела плечами.

— Меня… меня содержали.

— Кто вас содержал?

— Я имею право не отвечать? — Линда обернулась к защите. Адвокат смущённо посмотрел на судей. За него ответил председательствующий:

— Имеете право.

— Тогда я не отвечу.

— За вас отвечу я! — сказал Крауш, указывая на Квэпа. — Он содержал вас.

— Нет! — в испуге крикнула Линда. — Меня содержала дочь… Ванда!

В зале царила напряжённая тишина. Крауш помолчал, прежде чем продолжать:

— Значит, дочь отдавала вам свой заработок?

— Не всегда… Она страдала навязчивой идеей… Хотела тратить деньги по-своему… Хотела стать врачом…

— Навязчивой идеей Ванды было желание стать врачом, — сразу подхватил Крауш. — Поистине вы имели основание считать это неприятной идеей: собственный советски настроенный врач в семье отравительницы — это опасно… Ну, а какою же навязчивой идеей страдали вы, Твардовская? Вы сами… — Линда вскинула голову и с ненавистью оглядела прокурора. Она не отвечала. Но Крауш уже не ждал её ответа. — Желание ценою жизни дочери покрыть преступную деятельность Квэпа — это вы не считаете навязчивой идеей? Ради безопасности Квэпа вы решили убить своего ребёнка, — без пощады повторил Крауш, глядя, как все ниже и ниже опускается голова Линды.

— Я не собиралась убивать ребёнка, — едва слышно, вялыми, плохо слушающимися губами прошептала Линда и вдруг закричала: — Я не убила ребёнка… Ванда не была ребёнком… Нет, нет, она уже не была ребёнком…

— Ах, вот что! — Крауш запнулся… Он привык ко многому, но тут даже он не находил слов, чтобы сказать то последнее, что нужно было сказать. В его голосе звучало недоумение, когда он спросил: — Вы считали допустимым убить свою дочь потому, что она уже не была ребёнком?..

Линда глядела на него так, словно не поняла его слов, и вдруг заговорила. Она выбрасывала слова быстро, на крике, погрузив пальцы в волосы и теребя их, словно желая вырвать:

— Вы не понимаете… Если бы я… не устранила её, он убил бы меня… Я же знала: он хотел, чтобы она была… вместо меня… Понимаете? Чтобы… вместо меня она…

— Можете не договаривать, — прервал её председатель.

— А я должна договорить, чтобы вы поняли: он убил бы меня, а потом всё равно убил бы и её. Ведь она не сумела бы спасти его. А я могла… могла помочь ему. Поймите ж! — Линда умоляюще протянула руки к судьям.

Председатель быстро спросил её:

— Что же всё-таки руководило вами: желание спасти себя или его?