Но молодая мать выглядела по-настоящему растерянной, что весьма правдоподобно говорило о том, что она была совсем не в курсе, чьё дитя носила все эти долгие девять месяцев под сердцем.

— Во-волчьи во-волосы. — Заикаясь, повторила между тем та.

— Да, или волчья шерсть, это уж ты называй как хочешь. — Пожала острыми плечами старуха.

До матери, кажется, только сейчас что-то начало доходить.

«Видать, и правда не знала. — Решила старуха. — Но к чему тогда такая предусмотрительная секретность?»

— Но это значит…. Это значит…. Оборотень. Он оборотень?! — Взвизгнула наконец-то женщина и с неописуемой брезгливостью, попыталась отбросить младенца, как можно дальше от себя.

Но старуха была к этому готова. Она не дала ребёнку не только упасть на грязный пол, но и вообще покачнуться в своих старых морщинистых руках.

— Ты что же даже не дашь своему сыну первый глоток материнского молока? — Усмехнувшись, спросила она голосом, в котором сквозило нескрываемое презрение.

— Это не мой сын. — Несколько истерично взвизгнула молодая мать, отстраняясь ещё больше от старухи и от новорожденного дитя в её руках. — Убери, убери его от меня. Нет, лучше убей это порождение тьмы. Да, убей его, убей. Поняла? — Она больно схватила старуху за тонкую ссохшуюся кисть, и с силой сжала старческое запястье. — Мой ребёнок родился мёртвым. Слышишь меня? Мой сын был мёртв, когда ты помогла его извлечь из моего чрева. Мёртвым! Поняла?

Бабка осторожно кивнула, высвобождая свою руку из безумных тисков недавней роженицы.

— А этого…, этого ублюдка убей. Убей его. Убей! — Мать безжалостно сверкнула в отблесках потрескивающего огня блестящими от ненависти глазами в сторону своего же только что народившегося малыша.

Старуха взглянула на молчаливого младенца, сама же молча, укутала его вместе с головой в свою ставшую влажной в тепле шаль и, положив на покосившуюся лавку, занялась женщиной.

Когда вся её работа была закончена. Она подняла с лавки по-прежнему молчавший свёрток и, ничего не говоря, направилась к двери, чтобы заставить замолчать его уже навсегда.

— Стой! — Раздался позади знакомый властный голос.

Старуха резко остановилась, привычно выполняя приказание, но даже не обернулась, смотря прямо перед собой. Да этого ей и не нужно было делать. Она и так всей своей кожей ощущала взгляд ненавидящих глаз, что буравили теперь её согнутую старостью горбатую спину.

— Если хоть кому-нибудь скажешь о том, что здесь произошло, убью. — Прошипела уже пришедшая в себя и полностью оправившаяся от недавних родов с помощью старой знахарки, женщина. — Мы ведь обе знаем, что мой сын родился мёртвым. Ты меня поняла?

Бабка, так же молча, кивнула. Нет, она никому ничего не скажет, это ведь и не в её интересах тоже.

— А этого убей. Убей! Слышишь?

Старуха снова кивнула.

— Я рада, что мы настолько понимаем друг друга. На реке есть одна не замёрзшая полынья, привяжи к ребёнку камень и брось в неё, тогда уже и вовсе не останется никаких следов этого бесстыдства, что так не вовремя свалилось на мою голову. А теперь иди, и чтобы я тебя больше здесь никогда не видела и даже не слышала о тебе.

Бабка привычно кивнула и наконец-то покинула этот неприветливый, навеки покрытый проклятым пятном, дом. Проклятие то не смогут смыть ни дожди, ни годы. Мать, родившая оборотня и приказавшая убить своего новорождённого сына. Что может быть хуже? Хотя порой в нашей жестокой жизни встречаются вещи и пострашнее, даже гораздо страшнее уже случившегося. Что же касается чёрной неблагодарности женщины по отношению к самой знахарке, так старуха давно уже привыкла и не к такому обращению. Люди они, знаете ли, черны и неблагодарны!

Она вышла молча. А что тут скажешь, когда всё и без того уже очевидно.

За дверьми старуху поджидала не в шутку разгулявшаяся вьюга. Из-за резвившегося снега не было видно, что происходит даже в паре шагов впереди.

— Вот дерьмо конское! — Прошипела бабка. — И ведь знала, что не стоит мне соглашаться и выползать из дома в такую-то погоду, да в полную луну. Вот оно и наказание. Где я найду эту речную полынью? Где найду камень, верёвку? Как бы самой под воду не попасть и не потонуть, а тут ещё и дитя. Вот они заботы за жизнь мою грешную на старости-то лет.

Так за непрерывающимся шёпотом она дошла до самой реки, медленно оторвала свой подслеповатый взор от дороги и подняла его чуть выше, на заснеженные леденистые воды, что выделялись впереди полным отсутствием какой-либо древесной растительности. Что, однако, не мешало ей одновременно с этим весьма густо покрывать рваные края, бесконечно уходящие вдаль по обе стороны от этого лишённого деревьев и кустов пространства.

С берега, несмотря на вьюгу, отчётливо виднелась тёмная полынья на белом, покрывающем всю реку, фоне. Тут же возле голого дуба лежали несколько чуть присыпанных снегом камней.