Она медленно подвинула ко мне бокал, но я умышленно не обратила внимания на ее жест.

— Я не могу представить, чтобы царевич Рамзес был способен на такое вероломство, — медленно произнесла я, — Он хороший сын и был разгневан тем, что его отец вынужден выказывать такое почтение верховному жрецу Амона. Он мне сам об этом сказал.

— Правда? — Интонация сменилась на приятное мурлыканье, — Но возможно, царевич ревнует к тому вниманию, что благочестивый отец оказывает слугам бога. Возможно, он горит желанием быть назначенным наследником короны, а жрецы советуют назначить кого-то другого. Возможно, его гнев не столь уж праведный.

Я вовремя разглядела ловушку, сумев проглотить пылкое возражение, что уже готово было сорваться с моих губ.

— Может быть, и так, — ответила я. — В любом случае не мне обсуждать эти вопросы. Мое дело ублажать царя и не лезть не в свое дело.

На это она тихо засмеялась, слегка щелкнув пальцами по бокалу.

— Ты не первая, кому вскружила голову мужественная красота царевича, — сказала она открыто. — Время от времени он действительно ввязывается в любовные приключения, но предпочитает постель своей жены, и он, конечно, не станет рисковать, чтобы не вызвать крайнее недовольство отца, совокупляясь с царской наложницей, какой бы прекрасной она ни была, — Ее понимающий взгляд на миг встретился с моим, и она отвела глаза, — Выпей, моя дорогая, и утоли голод лакомым кусочком.

Я покачала головой:

— Благодарю, моя царица, не хочу. Я поздно поднялась и только что перекусила.

Она проницательно посмотрела на меня, подняла свой бокал и, сделав глоток, поставила обратно на стол.

— Ну же! — сказала она. — Это вино налито на твоих глазах из того же кувшина. Я отведала его, и разве я не улыбаюсь по-прежнему, глупышка?

«О боги, — подумала я, сдаваясь. — От этой женщины ничего не скроешь».

— Моя царица, — со вздохом выговорила я, — рискуя навлечь на себя твой гнев, должна сказать, что я врачевательница. Мне хорошо известно, что есть такие яды, которые в совсем малых количествах не принесут никакого вреда, но если принять их больше, например осушить этот бокал, то можно умереть. На принявшего малую дозу такой яд будет действовать очень медленно и вызовет лишь легкое недомогание долгое время спустя, когда я буду уже мертва. Прости меня.

Аст-Амасарет медленно прикрыла свои темные глаза, потом открыла снова. Потом задумчиво обтерла губы и откинулась в кресле, положив ногу на ногу.

— Моя дорогая, моя милая Ту, — устало сказала она, — во-первых, ты переоцениваешь свою значимость. Сейчас фараон благоволит к тебе, но его благосклонность не распространяется за пределы опочивальни. В коридорах государственной власти ты ничто, а именно туда я вхожу с повелителем. Зачем же мне брать на себя труд травить тебя? Во-вторых, я не желаю портить ему удовольствие или заменять тебя кем-то еще, кто не будет держать его таким послушным. Удовлетворенный мужчина — счастливый мужчина. Мы понимаем друг друга?

Я сглотнула. В горле у меня пересохло. И это была не просто жажда. Ее холодное, завуалированное оскорбление, краткая, безжалостная оценка моего положения очень метко поразили мою гордость.

— Прекрасно, моя царица, — удалось произнести мне с достойным похвалы самообладанием. — Однако моя царица простит мне, если я все же отклоню ее предложение.

Она склонила голову, будто ожидала такого ответа, выпила залпом свое вино, наклонилась вперед и подцепила пальцами сладости с тарелки, что стояла перед ней, потом сказала:

— Ты из дома прорицателя Гуи, я слышала. Странный человек. Расскажи мне, как ты попала к нему.

Я немного расслабилась, потом подробно пересказала историю, которую уже излагала фараону, опустив моменты, которые можно было впоследствии обернуть против меня. Старшая жена с интересом слушала, и, когда я закончила, она молча долго рассматривала меня, а я вдруг осознала, что вокруг царит полнейшая тишина. Извне не доносилось ни одного звука. После моей маленькой комнаты в беспокойном дворе наложниц здесь стояла благостная тишина.

Наконец она невозмутимо произнесла:

— В городе ходят слухи, будто прорицатель, тайно используя свои огромные возможности против жрецов Амона, собирает вокруг себя тех, кто мечтает о перевороте.

Я пристально посмотрела ей в глаза. По спине пробежал холодок ужаса, тишина вдруг показалась мне удушающим одеялом, стало трудно дышать. Конечно, Аст-Амасарет колдунья! Я заставила себя удивленно поднять брови.

— Мне ничего не известно об этом, моя царица, — ответила я, старательно изобразив негодование. — Прорицатель очень добрый человек, посвятивший себя врачеванию и своему дару предвидения. Подобные слухи наверняка праздная болтовня низких людей, ибо разве мой наставник не служит преданно благополучию фараона и его семьи?

Аст-Амасарет нетерпеливо подняла руку.

— Очень хорошо! Очень хорошо! Твоя личная преданность делает тебе честь! Давай не будем больше говорить об этом. — Она взмахнула рукой. — Можешь идти, Ту. Ты более сообразительна, чем можно предположить по твоему возрасту и манере поведения, поэтому предупреждаю тебя: попридержи язык и пусть твои амбиции не выходят за пределы теплой постели фараона. Ты свободна.

Я тотчас поднялась, почтительно поклонилась и попятилась к двери, с досадой понимая, что она внимательно следит за каждым моим движением. С огромным облегчением я наконец повернулась к ней спиной и последовала за дожидавшимся меня слугой вниз по лестнице и дальше, через пустынный двор. Я чувствовал себя так, будто меня поднял огромный великан, встряхнул и бросил оземь, так что все во мне сотряслось от удара.