— Дисенк, это Ту, — сказал он отрывисто. — Ты можешь начать с того, что искупаешь ее. Соскреби с нее хоть немного асватского навоза и выщипай ей брови. — Ответа он ждать не стал. Дверь плотно закрылась за ним.

Через пространство залитой солнцем комнаты мы с Дисенк смотрели друг на друга. Она все еще улыбалась, держа руки за спиной, на ее маленьком лице застыло ожидание. Я еще не поняла, что разговор обычно начинался лицом более высокого положения, поэтому долго ждала и смущалась, потом, чтобы скрыть свое замешательство, подошла к окну и выглянула. Окно было прямо над входом, и там, внизу, один из мужчин, которого я видела в зале, как раз усаживался в паланкин. Он задернул занавески, четверо рабов подняли паланкин и направились к воротам. Я решила заговорить.

— Кто этот большой человек, который привел меня сюда? — спросила я. — Он сказал, что, если у меня возникнут какие-нибудь вопросы, я могу задавать их ему или тебе.

— Это Харшира, управляющий Мастера, — ответила она с готовностью. — Он отвечает за порядок в доме и ведет все счета Мастера. Его слово — закон.

— О… — Слегка смутившись, я повернулась. — А где мои вещи, Дисенк? Моя корзина и шкатулка?

Она подошла к одному из сундуков и подняла крышку:

— Они здесь, в целости. Мастер ничего не забывает. Хочешь помыться?

Она вела себя воспитанно. Управляющий приказал ей искупать меня. Будто моего ежевечернего плавания в Ниле было недостаточно!

— Не очень, — сказала я, — но помоюсь, если надо. Чего я хочу, так это чтоб мне сказали, где я буду спать. И пить хочу.

Она слегка нахмурилась. Потом жестом обвела комнату.

— Но это твоя комната, — сказала она мне. — Ты будешь спать здесь.

— Это наша с тобой комната? — Я огляделась в поисках тюфяка, на котором, я полагала, я буду лежать.

Она рассмеялась.

— Нет, Ту. Это все только для тебя. Я сплю тут недалеко. Ты хочешь воды, пива или вина? Есть еще гранатовый и виноградный сок.

— Это все мое? — прошептала я. Мне и не снились такая роскошь, такой простор. Я предполагала, что меня поселят с остальными слугами, вне основных владений. Я вспоминала комнату, которую мы делили с Паари. Она казалась мне достаточно просторной, но здесь таких уместилось бы четыре или пять, — Я бы хотела пива, — с трудом проговорила я, и она, открыв дверь, позвала слугу.

Довольно скоро явился маленький мальчик с подносом в руках. Дисенк взяла у него поднос и поставила рядом с кушеткой.

— Если ты голодна, есть изюм и миндаль. — сказала она, наливая пиво и подавая мне бокал. — Потом мы должны пойти в ванную комнату. Харшира тоже ничего не забывает!

Я взяла бокал и залпом осушила его. В темной жидкости не было ни помутнения, ни малейшего осадка. Дисенк тут же предложила мне блюдо с орехами и сушеными фруктами.

— А ты будешь моей компаньонкой, опекуншей или кем? — спросила я, запихивая в рот полную горсть аппетитной смеси. — Я бы хотела знать, в каком качестве я здесь, Дисенк.

И снова она, глядя на меня, огорченно нахмурилась.

— Прошу прошения, Ту, — сказала она с болью в голосе, и я уже подумала, что я как-то обидела ее. — Госпожа не должна говорить с полным ртом. Как не должна и набирать в рот так много еды, чтобы щеки оттопыривались. Это безобразно и неподобающе.

Я уставилась на неё, ощущая, как накатывает едкая злая ирония, что всегда вскипала во мне, когда мне делали замечания или давали советы.

— Я не госпожа! — резко парировала я. — С тех пор как я покинула Асват, каждый считал своим долгом напомнить мне об этом. Я крестьянская девочка. Зачем мне пытаться быть кем-нибудь другим? — Я по-прежнему торопливо проглатывала еду, борясь с искушением загрести еще больше изюмин

— Ты очень красивая, — мягко сказала Дисенк. — Прости, если я огорчила тебя, но мне велено облагородить эту красоту и сделать ее более изысканной. Я надеюсь, ты не сочтешь мои уроки слишком оскорбительными. Я желаю тебе только добра.

Когда она упомянула о моей красоте, я смягчилась. Никто, кроме Мастера, еще не называл меня красивой, да и он сказал об этом как-то между прочим, походя. У нас в селении тщеславие в девочках не поощрялось. Считалось, что это ведет к безделью и эгоизму, а в том мире превыше всего ценились тяжкий труд и покорность. Даже Паари не нашел ничего лучше, чем поддразнивать меня за мои синие глаза.

— А я думала, что я здесь для того, чтобы помогать Мастеру в его работе, — начала я осторожно, взвешивая каждое слово. — Зачем мне заботиться о таких глупостях?

Она опустила глаза. Черные ресницы задрожали, отбрасывая тени на абсолютно гладкую кожу щек.

— Я всего лишь твоя личная служанка, — пробормотала Дисенк. — Харшира не посчитал нужным рассказать мне, зачем ты нужна Мастеру. Теперь, если та подкрепилась, мы пойдем в ванную комнату.

— Моя личная служанка? — Я изумленно и недоверчиво уставилась на нее, едва не рассмеявшись. — Мне — личную служанку?