Я пришла в себя в темноте, что безжалостно давила на тело. Все мое существо кричало от жажды. В голове стучало. Я страдала от холода, потому что моя каморка не удерживала тепло, что накапливала за день, но становилась вонюче-промозглой в темноте. С трудом поднявшись, я, шатаясь, подошла к двери. Я чувствовала незримое присутствие двух стражников с обеих ее сторон и напряглась, чтобы различить, что было за ними, но луны не было, и мне пришлось домысливать грубую, необработанную почву, конюшни и, возможно, даже ряд пальм у вод Авариса, что несли свои глубокие потоки, чтобы слиться с Нилом, и дальше, в безграничные просторы Великой Зелени. Я никогда не видела Великой Зелени и теперь уже не увижу. Во всяком случае глазами моего тела Но может быть, на моем гробу будут магические глаза и я смогу видеть сквозь это чудо.

Гроб? Преступников не кладут в гробы. Их не бальзамируют. Их тела зарывают в песок, и только после усердных поисков боги могут отыскать их. А что потом? Как я смогу войти в зал Последнего Суда, даже если боги сумеют опознать мое высыхающее тело? Мое сердце предаст меня. На нем не будет скарабея [89]

который не позволил бы ему сказать правду о том зле, что я сотворила, и на весах против пера Маат оно упадет вниз со страшной быстротой. «Ты дважды приговорена, Ту, — сказала я себе. — Один раз беспощадными судьями и второй — но решению богов. Не будет тебе счастья у ног Осириса. Только еще большая тьма, отчаяние и вечный плач по свету во мраке Нижнего Мира».

Мои руки и ноги начинали опухать. Раздувшимися пальцами я взяла Вепвавета и положила на кровать, сначала повторяя вслух слова молитв раскаяния и сожаления и призывы к милосердию, а потом уже произнося их мысленно, потому что мой язык становился толстым и неповоротливым; попытка вдохнуть давалась мне с трудом. Воздух скрежетал в пересохшем горле.

Я уснула, забвение сошло на меня со страшной быстротой, но, к своему ужасу, я опять проснулась, когда стало светать, навстречу мучительной жажде, заставлявшей меня корчиться у дверей и бессвязно умолять о воде. Но тюремщики были глухи к моему нарастающему безумию. Будто я уже умерла. Наконец один из них, не глядя на меня и не поворачивая головы, бесцеремонно посоветовал:

— Ты можешь попросить меч, если пожелаешь прекратить свои страдания. Это не запрещено.

Я ухватилась одной рукой за край окошка, и, когда паника окончательно охватила меня и на короткие мгновения вновь придала мне силы, с криком и слезами я колотила в дверь другим кулаком, отдавшись во власть безумия и того страха перед неизвестностью, что поджидал каждого — и того, кому суждено состариться, и того, для кого последнее дыхание уже становилось ужасающей реальностью.

Третий и четвертый дни я запомнила плохо. Мне трудно описывать свою безысходность, приступы безумия, все неистовое противление молодого и здорового тела разрушению и гибели. Я помню, что однажды надо мной нависло лицо, и я пришла в себя настолько, чтобы опознать одного из стражников, но, как он вышел и снова закрыл дверь, я не слышала. Время от времени я начинала различать свет в комнате, он был серым на рассвете, рассеянным — днем и красным, очень недолго, — на закате. Мне слышался какой-то шум в комнате, потом я поняла, что звук исходит от меня самой, — это был свист моего дыхания, как у больной собаки, и в моменты прояснения сознания я пыталась сосредоточиться на нем, чтобы убедиться, что я еще жива, что я еще была Ту, что время еще крепко держит меня.

Мне стало казаться, что надо мной склоняется Кенна. Его лицо бледным овалом проплывало в темноте, черты его расплывались.

— Она далеко зашла, — шептал он. — Не знаю, будет ли этого достаточно.

«О Кенна, — думала я. — Этого достаточно. Разве этого не достаточно? Разве я не искупила уже того, что я сделала с тобой, с Хентмирой? Она тоже здесь?» Я ощущала его руку под своей головой. Призрачный бокал мягко ткнулся в мои губы. Потрескавшийся рот приоткрылся. Воды рая хлынули в него. Мой желудок наполнился, и меня начало рвать.

Когда я в следующий раз открыла глаза. Кенна был еще здесь, и на этот раз он был более реальным. Его черты не расплывались, а отбрасывали длинные тени на его лицо. Свет Ра ореолом окружал его. Он опять приподнял меня и напоил, но, прежде чем я успела спросить, вошла ли я уже в зал Последнего Суда, сознание опять покинуло меня. Падая в пустоту, я слышала, как Осирис говорил: «Здесь невыносимое зловоние. Вымойте ее немедленно».

Когда я в третий раз всплыла на поверхность, на столе горела лампа и я пила, пила вкуснейшую воду, которую когда-либо пробовала. Она стекала по подбородку и капала между грудей, пропитывая грязный матрас, на котором я лежала, и я хотела утонуть в ней. Амоннахт отстранился, осторожно положил мою голову и поставил бокал рядом с лампой. Я молча смотрела на него. Он растворился в тенях, и на его месте появилось другое лицо. Круглые щеки, оплывший подбородок, высокий лоб под мягким льняным шлемом, проницательный взгляд ярких карих глаз. Я несколько раз сглотнула, пока у меня набралось достаточно слюны, чтобы произнести слово.

— Мой повелитель, — прохрипела я.

Он кивнул.

— Вижу, что ты в своем уме теперь, — сказал он, — и можешь понимать меня достаточно ясно. Ты злая и коварная женщина, Ту, и заслуживаешь той смерти, что была определена тебе. И все же в своем божественном милосердии я решил сохранить тебе жизнь. Я подписал твои смертный приговор, но я встревожен. Я плохо спал. Воспоминания больно ранили меня, и я все время думал о том, что написано в твоем прошении. Я приказал сжечь его, но я никогда не забуду список имен. Возможно, ты сообщила мне правду. И если это так, то, позволив тебе умереть, я сам совершу преступление. Не такое ужасное преступление, как твое, конечно, потому что в своей злобе ты намеревалась уничтожить своего бога, но оно тоже нарушит целостность Маат. Со временем все откроется. Я решил отослать тебя обратно в Асват и там оставить. Это мое слово.

Я силилась сказать хоть слово, чтобы поблагодарить его. Я пыталась прикоснуться к нему, но руки у меня дрожали, и, когда мне удалось поднять их, было уже слишком поздно. Он ушел так же быстро, как и появился. Вместо него у меня перед глазами возник Хранитель, он снова поил меня, вытирал мне лицо, натягивал одеяло на мои плечи, и я вдруг поняла, что беспомощно рыдаю, как ребенок.

— Он добрый бог, — сказал Амоннахт.

Я согласно кивнула, прислушиваясь: я больше не слышала своего затрудненного, свистящего дыхания. Я буду жить.