— Жизнь его — мне! — прозвучало в подземелье печально и прекрасно.

Трибунал не посмел ослушаться приказа, как бы ни сомневались его члены в происхождении знамения. Слишком низко над их головами висел топор! И фра Джироламо смеялся, вспоминая с каким трудом произнес секретарь слово «изгнание» и с какой яростью он посмотрел на поднявшего голову узника.

На исходе десятого дня их путешествия разразилась буря. Командир отряда, суровый и безжалостный вдвойне — и по натуре, и от кочевок в полях и лесах, — приказал привязать изгнанника к придорожному дубу, а сам увел отряд в ближайшее селение. Воистину, это была ночь! Казалось, Господь покарал землю за ее грехи новым потопом. В непрерывном грохоте грома и блеске молний как тростники гнулись дубы, помнящие еще поступь римских легионов. В бессильном порыве тянули они к привязанному узловатые ветки, чтобы вцепиться, растерзать — но не доставали. А он хохотал и, запрокинув голову, пил, пил, пил чистую, сладкую, посланную ему с неба воду! Все демоны ада тучами проносились по небу, и каждая новая вспышка являла миру новую харю врага человеческого, яростную и ужасную. Но не было им дано задержаться хотя бы на миг. Новый порыв господнего ветра гнал их прочь, вдоль дороги, туда, откуда пришел изгнанник. А изгнанник смеялся. Под утро дождь размочил веревки, и бешено бьющийся фра Джироламо растянул их и скинул! Рассвет, мутный и холодный, застал его уже далеко от дороги.

Несколько дней изгнанник пробирался на восток, избегая селений. Он знал, что командир отряда, страшась гнева Церкви Воинствующей, поднимет на ноги округу и приметы его будут знать все от последнего пастуха до владетельного сеньора. У него не было никаких приспособлений для охоты, не было трута и кресала. Колючие заросли изорвали его одежду. Слава богу, в лесах еще были ягоды и орехи, а в ручьях вода. Но в неизреченной милости божьей всему есть предел. И когда, поскользнувшись на мокром камне, фра Джироламо упал и растянул ногу, он взроптал:

— Господи, ты же знаешь невиновность мою. За что караешь, Господи?

Небо молчало. Долго он, несчастный, молил о помощи, пока не лишился последних сил. Изгнанник упал лицом в землю и чувствуя, как справедливый гнев наполняет силой его измученное тело, крикнул туда, в глубину преисподней: — Если не ты, Господи, разве к дьяволу, душителю рода человеческого мне врззвать?

— К себе воззови! — ответил ему голос с неба.

— Да разве же дьявол я? — в ужасе воскликнул несчастный, перекатываясь на спину.

— Ты — фра Джироламо, — пророкотало в вышине и тщетно он ждал другого ответа. Ждал до тех пор, пока не утихла боль в ноге, потом встал, сломал раздвоенную ветку и, опираясь на нее, побрел дальше.

К вечеру он вышел к затерянному в лесах селению. Но ни одного живого человека не нашел он в пустых бедных домах — только несколько трупов, уже расклеванных воронами и полурастащенных крысами и лисицами. Черная истлевшая тряпка развевалась на шесте у дороги, по которой прошла чума… Но он был фра Джироламо, и сила большая, чем страшная сила чумы, незримо охраняла его.

Впервые за много дней он сытно поел, поймав во дворе одного из домов одичавшую курицу, и выспался в тепле. А утром, найдя себе приличную одежду и набив взятую здесь же дорожную сумку припасами, фра Джироламо уже не таясь пошел по дороге, жалея, что ни одной лошади нет в опустевших домах.

День за днем шел он через мертвые селенья и среди заброшенных, неубранных полей. Здесь было некому его узнавать и ловить, а те несчастные, которых пощадила чума, бродили с безумными глазами и хоронили, хоронили своих близких. К исходу седьмого дня изгнанник остановился в придорожной таверне, пустой, как и большинство домов, мимо которых он шел. Погреб таверны был забит, бочки с пивом — полны и, разведя огонь в очаге, Джироламо жарил на вертеле кусок окорока, когда услышал голос.

— Если ты человек и христианин, отзовись! — звали со второго этажа.

В суме Джироламо, изрядно разбухшей за последние дни, был и огарок свечи. В его неверном свете Джироламо сразу понял, чем болен рыцарь, лежащий на широкой кровати. Это была, наверно, последняя жертва чумы, а жить лежащему оставалось не дольше, чем до утра. Человека можно отлучить от церкви, но не от, бога, если бог у него в душе. Фра Джироламо исполнил свой долг христианина, просидев у одра Вернера фон Штайна, последнего представителя небогатого рода, до рассвета. В юности фон Штайн отправился искать подвигов во славу Господа, а вернувшись спустя пятнадцать лет, застал только обгорелые остатки родового замка, надгробные камни на могилах матери, отца и братьев, да разоренные, погубленные чумой селенья. Фра Джироллмо напутствовал умирающего брата во Христе, а утром из ворот таверны выехал новый Вернер фон Штайн и уверенно направил коня все так же на восток, как и собирался поступить умерший. Вот только почивший фон Штайн не стал бы служить молебны по всем, унесенным чумой, а новый останавливался у раскрытых дверей деревенских церквей. Пылью и мерзостью запустения пахло в них. Вернер фон Штайн тщательно собирал и закапывал во дворе останки несчастных, искавших спасения у алтаря, и долго молил Господа помиловать души унесенных чумой и его, погубившего себя обращением к дьяволу. И когда в одной из церквушек через рассевшуюся крышу влетел белый голубь и сел на резной столб алтаря, Вернер фон Штайн понял, что он прощен.

Кто бы теперь дерзнул узнать в суровом рыцаре-крестоносце проклятого и изгнанного? И как бы такой человек очутился в самом сердце бушующей языческой Пруссии, в гранитной твердыне Крейсцензее? Долог и труден путь из солнечного италийского края, через обнаглевшую державу короля Владислава, мнящего себя христианином.

«Конечно, не дело замкового эконома водить в бой рыцарские отряды, даже если он и остался в замке старшим, — думал Вернер фон Штайн, — но сегодня это мой долг».

В сущности, шайка кривого Хорста очень кстати снова объявилась в окрестностях замка. Вернеру фон Штайну надоело выслушивать ядовитые намеки этого недоноска Гугенброка на похвальную осторожность брата эконома. Будто это вина его, фон Штайна, что он не участвовал в столь несчастливой для ордена битве при Танненберге. Если Господь в своей неизмеримой справедливости и покарал орден за забвение истинно христианских добродетелей, то его лично, Вернера фон Штайна, — помиловал. Ни одна щепочка не была отколота от замковых ворот, ни один камешек не выпал из стены. И когда остатки замкового отряда с боями прорвались из трижды проклятой Польши, замок встретил их теплом, уютом и полными погребами. Этот Гугенброк просто не знает, что такое голод и холод!

Однако после возвращения отряда легче не стало. Все язычество подняло голову. Бешеный бык Витовт своим ревом разбудил уже покорно согнувшее голову местное быдло. Втуне пропадали заслуги братьев, освещавших Пруссию светом истинной веры. Даже отсюда, со знаменной башни, было видно зарево бесовского шабаша — греховного богослужения у священного для язычников дуба. Но не в поселянах, вооруженных дубинками, крылась главная опасность. Там, куда ступила нога крестоносного рыцаря, там, где воин Христа воздвиг во славу его крепость и собор, там они останутся на века! Восставшие крестьяне платили 15–20 жизнями за жизнь одного рыцаря, а их вдовы рожали детей от замковых кнехтов… Божьи жернова мелют медленно, но верно.