Все его внимание было сосредоточено на действиях фотографа, с которым он работал в паре.

Подобно гончему псу, замирающему на бегу, подняв лапу и принюхиваясь к ветру, Брюньон метался короткими перебежками вдоль боковой линии, глядя в сторону ворот команды Сошо и держа указательный палец на кнопке одного из двух фотоаппаратов, которые болтались у него на шее. За пять лет совместной работы Рошан изучил все повадки этого ветерана футбольных полей, не имеющего равных в искусстве безошибочно нацелить свой объектив под нужным углом в решающий момент. Казалось, что этот большой ценитель «божоле» обладает каким-то шестым чувством, позволяющим предугадывать рефлексы игроков и траекторию мяча, словно он сидел перед шахматной доской, где можно и даже должно видеть на несколько ходов вперед.

— …Квана обводит Соэра… Но его останавливает Гуттире… Тот передает мяч Воркевичу…

Борьба шла в глубине отступивших рядов вильграндцев, которые оставили впереди, на линии атаки, только одного своего центрального нападающего. Внешне равнодушный к стае фоторепортеров с аппаратами «Никон», которые пытались держаться поближе к надутому кожаному пузырю, выписывающему замысловатые линии на поле, Брюньон продолжал методично продвигаться к другому концу поля. Он остановился, чтобы сбить с толку конкурентов, у средней линии, возле официальной трибуны. Отведя от него на секунду взгляд, Франсуа заметил небольшую группу сидящих в первом ряду людей в безупречно сшитых тройках.

Президент футбольного клуба Вильгранда, добродушно-круглолицый Пьер Малитран, владелец фруктовых плантаций и обширных виноградников, откуда обычное розовое вино благодаря хорошо поставленной рекламе расходится по стране и каждой весной пенится в стаканах французов, склонился к уху мэра-депутата. Луи Жомгард был слишком молодым, чтобы воевать в подполье во время Второй мировой войны, но он смог умело использовать подвиги своего погибшего в концлагере отца, известного участника Сопротивления с первых его дней, и сделал политическую карьеру, провозглашая на всех перекрестках, что «порода всегда скажется». Он входил в центристскую группу Национального собрания (которую обхаживали как правые, так и левые, стремясь сколотить новое большинство) и не боялся переходить из одного политического лагеря в другой, пользуясь внепартийным статусом министров при V Республике. Жомгард занимал пост государственного секретаря по туризму в двух правительствах с совершенно разной политической ориентацией. Тем, кто обвинял его в измене своим убеждениям, он отвечал, что прежде всего печется о «благе Франции, слишком страдающей от политической зашоренности Парижа». Подобные речи не могли не нравиться в стране, которая мечтает о всеобщем согласии, но не может добиться его даже среди посетителей одного кафе. Это был человек формул. Наиболее знаменитое его изречение:

На предвыборных митингах этот образ был хорошо понятен как фермерам, задавленным экспортными квотами и импортом английской баранины, так и промышленникам, страдающим от японской конкуренции. Волшебная словесная палочка превращала фермы в Малый Трианон, [2] а будущие заводские предместья в районы, закрытые для иммигрантов, потому это изречение нравилось многим и звучало успокаивающе перед лицом неопределенного будущего.

Франсуа видел, как Жомгард отрицательно покачал головой, словно отказываясь обсуждать дальше то, о чем шептал ему Малитран. За их спинами был виден силуэт одетого с иголочки казначея клуба Виктора Пере, который встал, несомненно, для того, чтобы пойти узнать, каков сегодня сбор в кассах. Он нагнулся с намерением, в свою очередь, сказать что-то президенту клуба, но тот раздраженно отмахнулся. Этот «черноногий», [3] приехавший из Алжира после поражения 1962 года, [4] был чем-то недоволен и, пожав демонстративно плечами, стал подниматься по ступеням к выходу с трибуны.

Отметив про себя мимоходом нервозную атмосферу, которая, казалось, царила среди руководящей группы, журналист перенес свое внимание на того, кого он считал авгуром футбольных дел. Брюньон с бесстрастным видом медленно продвигался к воротам команды Сошо… Барабаны болельщиков Вильгранда гремели устрашающе, чтобы обескуражить противника.

Виктор Пере не успел еще дойти до главной кассы, когда его остановили два субъекта с выстриженными висками, в джинсах и кожаных куртках. От незнакомцев, сторонившихся яркого света над футбольным полем, исходила угроза, которую казначей сразу же ощутил. Эти парни напоминали ему молодых убийц из ОАС. [5] Несмотря на жару, он почувствовал озноб, когда тяжелая ладонь легла ему на плечо.

— Что вам нужно?

Тот из двоих, кто выглядел более свирепо, улыбнулся хищно.

— Мы хотели бы поговорить с тобой.

«Черноногий» попытался овладеть своим голосом.

— О чем?

Второй, с ангельскими чертами лица, небольшим золотым кольцом, слабо мерцавшим в ухе, иронически заметил:

— Подумай и догадайся.

— У меня сейчас нет времени. Приходите завтра в мой кабинет.

— Мы ненадолго.

Позади рев толпы взметнулся над трибунами. Несмотря на такое близкое людское море, Пере почувствовал себя бесконечно одиноким. Даже полицейские из службы порядка вопреки всем указаниям сгрудились у немногих выходов на поле. Лампы, горевшие над главной кассой, не сулили никаких надежд на спасение. Они вдруг показались Пере недосягаемыми. Звать на помощь было бесполезно. Его крик потонул бы в общем шуме.

— Если речь идет о выручке…

«Длинный нож» (так он его окрестил) лишил его каких бы то ни было иллюзий. Впрочем, у него их почти и не было.

— Нет, Пере, только ты, ты сам нам нужен… Дай ключи от машины…

Казначей послушно положил ключи от своего «мерседеса» в протянутую ладонь. Если бы они потребовали, он тут же снял бы и брюки, чтобы хоть на секунду отодвинуть то, что, как он знал, должно было произойти.

— А теперь — вперед!

Он покорно пошел на открытую стоянку, предназначенную для официальных гостей. Двое шагали рядом. «Ангел» похвалил: