Он боялся ее потерять.

Однако Нед рос, а это все не проходило. Но Карен знала: если у Тома и бывают «иррациональные» страхи, то они вполне обоснованны, и поэтому ей ничего не оставалось, как повиноваться его требованиям, — продолжая встречаться с Джо и строя с ним совместные планы на будущее, — как бы ненавистны ей эти требования ни были.

Том отсутствовал целый час, а может, и больше, — она утратила чувство времени. Эти несколько мотков веревки вполне могли сойти за железные оковы — так неотвратимо было рабство. Ей показалось, узлы были крепче обычного, обвязки жестче, но она полагалась на здравый смысл мужа. Она все еще ему доверяла. Беспомощность, необремененность какой бы то ни было ответственностью давали ей некоторое ощущение свободы.

Легкий бриз всколыхнул маркизу над балконом. Ночной воздух, напитанный ароматом сирени, холодил кожу. Карен стало казаться, что не веревки Тома, а сам дом держит ее на привязи, не давая сбежать. На какой-то безумный миг она позволила себе представить, каково было бы жить в Эджуотере с Недом и его родным отцом. Они, конечно, ни за что здесь не останутся — после того, как это случится, — даже ради мальчика, но, как справедливо заметил Серафим, ничто не помешает им уехать.

После того, как это случится? Будто она уже приняла этот кошмар как данность. После того, как это случится… в календаре день еще не отмечен, но место в аду уже забронировано.

Том никогда не заставлял ее ждать так долго.

Он стегал ее зеленым кожаным хлыстом для верховой езды в виде изящно сходящей на нет косички с петлей на конце. Самыми жгучими были удары, попадавшие по старым ранам. Всякий раз как ее плоть содрогалась от боли, веревка между ног резала еще сильнее. Может, до крови. Карен стонала, но не возмущалась. Эту боль она могла бы назвать благостной.

Потом он спустил ее вниз и положил поперек кровати. Развязал веревки, снял маску, натер мазью ноющие суставы и затекшие члены, чтобы восстановить кровообращение. Временами Карен казалось, что Тому необходимо ее наказывать, потому что так ему было удобнее выражать свою несомненную любовь к ней. Он чуть ли не ласково спросил ее, готова ли она сделать все, что он ей прикажет.

Не услышав ответа, он схватил ее одной рукой за запястья, а другой с размаху хлестнул по лицу. Она повалилась набок и скатилась с кровати на пол. Он встал над ней, занеся руку для очередного удара, и она испуганно съежилась, притянув колени к подбородку.

— Ты же знаешь, что да, — прорыдала она.

Он помог ей подняться на ноги, но только для того, чтобы снова ударить ее — еще больнее, на сей раз по затылку, где не остается синяков. Она покачнулась, но не упала.

Как-то это мало походило на игру.

Во рту появился сладковатый привкус. Карен подумала, не пора ли прибегнуть к спасительному слову, но побоялась потратить его впустую — хуже того, обнаружить, что в данных обстоятельствах оно утратило способность предотвращать жестокость.

Что ж, так ей и надо.

Он велел ей встать на колени. Почтительно поклонившись, жалкая в своем желании подвергаться унижениям с его стороны, она опустилась перед ним на колени и дрожащими, влажными пальцами развязала пояс на его халате.

Наконец он ее оттолкнул, и по его взгляду она поняла, что это была месть, что он все знает и теперь собирается ее убить.

Он вдруг наклонился — она почувствовала, как его руки сомкнулись на ее лодыжках, — и рывком поднял ее вверх ногами. Голова у нее запрокинулась, когда голое горло, перерезанное рубиновым колье, на мгновение уперлось в край матраса, и тут он швырнул ее на кровать. Продолжая держать ее за лодыжки, он перевернул ее на живот, медленно подтянул к себе и стал целовать ее ноги, постепенно подбираясь губами к горящим рубцам под ягодицами.

— Просто я хочу, чтобы ты была счастлива, вот и все, — сказал Том, переходя от дела к словам (Карен хотелось умолять его не останавливаться). — Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что больше не будешь заниматься этими жуткими вещами.

— Прошу тебя, Том…

Не слушая ее, он отошел включить стерео.

Карен узнала мощное звучание хорала из «Навуходоносора» Верди — единственного музыкального произведения, как сказал однажды Том, которое неизменно поднимает ему настроение, когда он не в духе.

— О боже, не надо, прошу тебя, — проговорила она, увидев по тени на стене, что Том надевает наглазник, но даже не попыталась пошевелиться.

Она лежала, уткнувшись лицом в подушку, скрестив руки на затылке в неопровержимо покорном жесте защиты и в то же время напрашиваясь на неизбежный финальный удар. Пальцы нащупали твердую алмазную застежку рубинового колье. Она напряглась всем телом, когда Том перевернул ее и раздвинул бедра. Что-то щелкнуло, горло вдруг перестало сдавливать, и рубины разлились на простыне темной блестящей лужицей.

Карен охнула, и в следующий же момент Том вошел в нее. Она закрыла глаза — боль была такой сладкой мукой! — почувствовав, еще до того как он начал двигать, что она вот-вот кончит и что ничто на свете не сможет ее остановить.

К тому времени как она вернулась из ванной, небо на востоке стало бледнеть. Том уже спал. Он лежал на боку, подложив руку под голову. Карен с минуту постояла у постели, разглядывая его. В его пухлом порочном лице проступили мальчишеские черты. Он снова стал похож на ребенка, доверчивого, беззаботного.