— Я бы на это не рассчитывал.

— Ты хочешь сказать, что Хейнс не забрал деньги?

— Она пошла сама. Я вел ее до камер хранения. Даже пришел туда первым, но не смог подобраться достаточно близко, чтобы увидеть, что произошло. Могу только сказать, что вышла она без чемодана.

— Без чемодана, говоришь?

— Она приходила за деньгами.

— Может, она взяла только на уплату процентов. А кейс оставила, чтобы Хейнс забрал его позже.

— Видели бы вы ее лицо! Я думал, ее хватит инфаркт.

Виктор прислонился к перилам, потом снова посмотрел на Хендрикса.

— Черт бы меня побрал! — Он опустил поля шляпы, чтобы солнце не било в глаза. — Их облапошили. Ты это понимаешь?

— Если деньги взяли не вы… — проговорил Хендрикс как бы полушутя, в порядке рабочей гипотезы. — Думаете, может, Уэлфорд?

Виктор улыбнулся ему в ответ, не проронив ни звука.

— Вдруг он решил проверить, — начал или, вернее, продолжил Хендрикс, — правда ли то, что вы рассказали ему о жене? Он мог по-тихому выкрасть у нее ключ от камеры. Сделать копию. Ему это раз плюнуть. И вот, открыв дверцу ячейки, он обнаруживает добычу и думает: а какого черта, деньги-то все равно мои! Забери он деньги, это, мягко говоря, осложнило бы дело для Карен и ее дружка, которые, как он считает, собираются его убить.

— Уэлфорд начисто отрицает, что нашел ключ.

— Еще бы!

— Всех их, на хер, облапошили.

За морем на всей линии горизонта сгустилась мгла, белый вал медленно дрейфовал к берегу, приближая видимый край света.

— Я любил приходить сюда, когда жил в Бруклине. Прогуляться вдоль океана, — сказал Виктор.

— Да, вы говорили, я помню.

— В те времена, когда эта территория была пригодна для человеческой жизни. И каждый раз я, как в молитве, благодарил судьбу за то, что она занесла меня в США. Я никогда не воспринимал то, что дала мне эта страна, как нечто само собой разумеющееся.

— А вы больше никогда туда не ездили? В Боснию, то бишь.

— И ты еще спрашиваешь? — Виктор сощурился. — После всего, что я тебе только что рассказал?

— Виктор, мне надо идти. Дел невпроворот.

— Нет уж, подожди. Я хочу, чтобы ты дослушал. Ты спрашивал, что произошло в Ясеноваце. На следующий день после нашего приезда туда пригнали толпу сербских женщин и детей из окрестных деревень. Усташи велели им сесть на землю. Потом взялись за дело.

— Да что вы все об этом! — Хендрикс визгливо хохотнул.

— Они накинулись на толпу с тесаками, дубинками и железными прутьями — кого зарезали, кого забили до смерти. Там же, на месте. Среди убийц были и женщины, симпатичные такие девахи в униформе и жестких нарукавниках с прикрепленными к ним ножами, чтобы легче было перерезать жертвам горло. Народу было — тьма-тьмущая, так что до моей матери добрались только к вечеру. Она крепко прижимала к груди мою трехлетнюю сестричку Надю. Так они и умерли. На глазах у отца, которого привязали к столбу у кирпичного завода и заставили смотреть. Хотели проверить, правду ли он говорит.

— Послушайте, Вик, я что-то не пойму… в смысле… черт, вы ведь неспроста все это рассказываете?

— Все это время я не сводил глаз с отца. Он был как кремень. Меня подвели к нему и велели ему откусить мне палец. Папуля сделал это без колебаний. Он смотрел на меня невидящим взглядом, как будто я для него никто — не сын и даже не человек. Сказал, что я не могу быть его сыном, потому что я наполовину серб. Я никогда не смогу ни забыть этот взгляд, ни простить отца, но это спасло ему жизнь. Да и мне, знаешь, тоже.

— А вас почему не убили?

Виктор устремил взгляд на сплющенное море.

— Ты прав, Эдди, — сказал он, не мигая, — это дело прошлое. Там, на родине, где огонь прожигает до мозга костей, ничто не остается похороненным надолго. А здесь… здесь Америка.

— Что же вам пришлось пережить, боже мой! Простите, Вик, я и представить не мог… — Хендрикс понял, что Виктор не собирается отвечать на его вопрос. — Вы перебрались сюда, и это главное.

— Друзья моего отца из усташей вывезли нас через хорватский Красный Крест. После войны отца посадили на пароход в Парагвай, где был большой спрос на квалифицированных рабочих-иммигрантов и не задавали никаких вопросов. Меня же отправили к его сестре в Нью-Йорк. Он обещал ей за мной приехать, но с тех пор о нем не было ни слуху ни духу.

Хендрикс засмотрелся на молоденькую испанку в бикини, которая поднималась с пляжа, подтрунивая над двумя карапузами, волочившими зонтики, матрасы и холодильник для пива величиной с ванну.

— И все-таки зачем вы мне все это рассказываете? — спросил он напрямик.

— В лагерях, — Виктор улыбнулся, — я, чтобы выжить, прикидывался немым и отвык разговаривать. К тому времени, как я снова начал говорить — тетя на пару лет поместила меня в Бруклинский институт для глухонемых, — я уже мечтал по-американски.