— Вас не подвезти? — спросил Серафим, махнув рукой в сторону серого «линкольна-таункара» с затемненными стеклами, припаркованного на противоположной стороне улицы. У автомобиля, прислонившись к капоту и сложив на груди длинные пухлые руки, стоял молодой амбал.

Том не ответил.

Серафим пожал плечами и сошел с тротуара, но вдруг остановился, как будто что-то забыл. Потом раскинул руки и, взвесив на ладонях воздух, спросил:

— Знаете, что я еще принимаю в расчет? То, что человек вашего положения не может позволить себе впутываться в подобные дела. Это будет некрасиво.

— Хотите взять меня шантажом?

— Помилуйте, Уэлфорд, — я предлагаю вам покровительство.

Кабинет Тома, из которого с севера открывался вид на парк, был похож на подвешенный в небе капитанский мостик: узкий и скромный, с двумя застекленными снизу доверху стенами, он казался большим, как сам Нью-Йорк. Подперев подбородок сложенными пирамидкой пальцами, Том взирал на изометрическую расчеркнутость города, борясь с желанием позвонить Карен и предъявить ей доказательства — прежде, чем он что-нибудь предпримет, и даже прежде, чем сам с ними ознакомится. Толстый желтый конверт, врученный ему Серафимом в зоопарке, лежал нераспечатанный под замком в ящике стола. Вызревал.

Подавшись вперед в рабочем кресле, Том сгреб фотографии жены и сына в серебряных рамках и положил их на стол лицом вниз. У него оставалось двадцать — нет, уже меньше — минут, чтобы подготовиться к выступлению перед советом директоров «Гремучего грома», и он не мог позволить себе отвлекаться на посторонние мысли.

Секретарше было велено ни с кем его не соединять.

Том не видел причин волноваться по поводу исхода сделки с «ГГ». Но, следуя своему принципу во всех предыдущих баталиях, он рассматривал ее как сражение, которое необходимо выиграть. В противном случае, полагал он, любой, кто захочет затеять с ним битву в будущем — пусть даже без единого шанса на успех, — сочтет себя не только вправе, но и обязанным бросить ему вызов.

Год назад он набрал двадцать процентов привилегированных акций этой компании из Атланты, занимающейся лизингом контейнеров и шасси, с тем чтобы в итоге получить полный контроль. Будучи председателем, он вскоре начал агитировать за перемены — отнюдь не из жажды крови, но проблемный бизнес не раскрутишь, не подставив пару подножек и не ударив по чьим-либо чувствам. Когда стало очевидно, что он может добиться своего, большинство директоров взбунтовались и на спешно созванном собрании сняли его с поста председателя. Том как сейчас видел лица этих бравых удальцов из Атланты, с трудом сдерживающих ликование по поводу успешной засады — ни дать ни взять пещерные люди, исполняющие ритуальный танец вокруг хищника, которого им удалось заманить в яму с кольями.

Том не таил на них зла. Что ему эти мелкие сошки, занятые борьбой за выживание в столь изменчивом мире! Но после поражения в Атланте он стал где только можно скупать акции «Гремучего грома». На прошлой неделе его доля в компании доросла до тридцати шести процентов. Совет директоров потребовал провести внеочередное собрание. Намеченное на сегодня, на десять утра.

У него не было никаких сомнений, что они сдадутся.

Он снова развернулся к окну и откинулся на спинку кресла, сцепив руки на затылке, закинув одну ногу на подставку небесного глобуса семнадцатого века, подаренного ему первой женой «в пандан» к бронзовому телескопу на треноге, стоявшему в противоположном углу. Не лучше ли было бы убрать эту железяку с глаз долой? Послушать, что ли, пока пленку или хотя бы кусок, чтобы понять, подлинная она или нет? В оконном стекле зеленело отражение экрана «Квотрона», выплевывающего курс акций; над ним, на филенчатой стене позади письменного стола, висела небольшая картина Мане с черным пароходиком, бороздящим воды Ла-Манша, — единственная по-настоящему ценная вещь в его хозяйстве. Других произведений искусства в кабинете не было. Мебели тоже.

Ночь, когда он вернулся из Чикаго…

О деньгах к тому времени он, разумеется, знал. Это послужило одной из причин его поездки, но и без проверки было очевидно: что-то не так.

В его памяти четко запечатлелось довольное, пофигистское выражение в глазах Карен, ее негромкий, самоуничижительный смех, когда она описывала свой небогатый событиями день, и весьма убедительно, — хотя бы потому, что она всегда умела убедить самое себя. Именно так все начиналось в последний раз — с маленькой лжи.

Но убийство?

В кабинете было совсем тихо.

Вопрос стоял не о возмездии, а о том, как внушить этим довоенным остолопам (Том встал и, словно это могло помочь ему собраться с мыслями, начал ходить по кабинету), что и в наши дни, когда стремление к богатству подвергается моральной опале… иначе говоря, господа, когда голова Америки настолько возвысилась над задницей, что не видит собственного дерьма, мир вынужден меняться; время идет, и убыточные предприятия вроде вашего… — да, он гордился тем, что доныне никто не мог сказать о Томе Уэлфорде, что он оставляет после себя разрушения.

Том снова подошел к письменному столу, сел, достал ключ и открыл ящик. Потом, перегнувшись через него, нажал кнопку внутренней связи и наказал миссис Стрейхорн, чтобы его не беспокоили ни по какому поводу.

Дрожащими руками он вставил кассету в магнитофон.

Поначалу Том с трудом узнал голос женщины, и это вселило в него надежду. В студии голоса можно клонировать, изменять «хирургическим» путем, делать их похожими на чужие. Ему хотелось думать, что Серафим имел доступ к такого рода технике и подделал запись, что он все это сфабриковал.