Потом достает черную пластиковую шкатулочку размером с контейнер для школьных завтраков, торопливо исследует ее содержимое, захлопывает крышечку и выходит из кабинета.

А что, если Том пытался связаться с доктором Голдстоном? Вдруг он уже с ним переговорил?

Нет, это не в его духе.

Что-либо выяснять у какого-то долбаного призрака.

Или все-таки…

Да нет, на самом деле не о чем беспокоиться.

Карен лежала в остывшей воде, лишь наполовину убежденная, и все же твердо решила не давать волю беспочвенным подозрениям. Никакого доктора Голдстона не существует — по их обоюдному соглашению, его вообще никогда не существовало.

Она уцепилась за мысль о том, что известие о фантазийном друге Неда вызвало у Тома желание перечитать записи Мискин. И вот он выкроил время в своем плотном деловом графике, приехал сюда и порылся в письменном столе; это лишь доказывает, насколько искренен он в заботе о мальчике. Возможно, Тому было неприятно сознавать, что его сына водят лечиться к какой-то «психичке» (он называл ее не иначе как «угрюмая мымра Лия», но испытывал к ней трогательное доверие). И думать нечего, что он заглянул бы дальше плотно исписанных листов ее пространных записей.

«Нед явно весьма желанный ребенок, — прочитала Карен в одном из первых отчетов Мискин, — чей мир начинается и кончается острым осознанием того, что он — центр крепкой, заботливой, любящей семьи».

Вода бесшумно падала из золотистого крана.

Карен разбалтывала горячую струю по всей ванне, проверяя невидимый поток пальцами ноги, пока случайно не повернула кран, и сразу стал слышен шум — скорее даже рев, на ее слух, — воды, бьющей по воде.

Время сомнений миновало.

Подтянув блестящее колено чуть не к самому подбородку, Карен осторожно смыла с ноги пузыристую пену, чтобы можно было осмотреть царапины на внутренней и задней поверхности бедер. Сеточка царапин, видневшаяся над ватерлинией, уже начала бледнеть; когда-то жесткие рубцы, теперь почти неразличимые на ощупь, были чувствительными, только когда она нажимала на них кончиками пальцев.

От горько-сладкого ощущения, воскресившего в ней чувство стыда и злости, на глазах выступили слезы. Но она была не в состоянии отделить эти эмоции от рабской убежденности в том, что получила по заслугам.

Прошлой ночью усталый с дороги и ко всему безразличный Том милостиво избавил ее от повторения урока. То, что он расширил границы до крови (без всякой мысли о том, что его жена могла принадлежать кому-то кроме него), служило ей предостережением — в этом она никогда не сомневалась. Но почему теперь он счел необходимым нарушить им же установленные правила безопасности — не должно быть ни увечий, ни ран, ни боли, причиняемых по злобе или из каких-либо мстительных побуждений, — если у него не было веских оснований подозревать, что у нее есть другой?

Она вспомнила, какое выражение лица было у Джо — у Джо, когда он говорил, что готов убить подонка, который такое с ней вытворял, вспомнила дикий кельтский огонь в его глазах, когда он грозился пристрелить Тома Уэлфорда как собаку, и вспомнила много чего другого, к чему Джо готов не был. Теперь она поражалась той смелости, с которой поведала ему об этой стороне ее отношений с Томом, чего он никогда бы не смог понять. Нечего было удивляться, что, когда запал прошел, Джо уже не столько ненавидел Тома за то, что тот с ней делал, сколько винил ее в том, что она ему это позволяла.

И когда он заговорил об уличении ее мужа в жестокости и извращениях, Карен поняла, что ее план обернулся против нее самой: вместо того, чтобы подстегнуть Джо к решительным действиям, она дала ему лишний повод поднять безнадежный вопрос о разводе, лишний предлог увильнуть.

А ведь когда-то ей казалось, что она так хорошо его знает.

Карен закрыла глаза.

Бог его знает, может, будь у нее другой выход, она бы давно им воспользовалась. Но она позволила Джо убедить себя в том, что от судьбы не уйдешь. «Чему быть, того не миновать», — повторял он слова своего деда.

Это был все тот же слащавый вздор, которым он опутывал ее, когда они познакомились, когда впервые влюбились друг в друга… все тот же пленительный бред о том, что они родственные души, отмеченные судьбой, созданные друг для друга. Господи, да знал ли он вообще своего деда-то? — думала она иногда.

И все же она ему верила.

Это его живое и яркое впечатление от нее помогло ей закрепить в памяти, как она выглядела в тот вечер: платье, прическу, темно-красный китайский лак на ногтях, особенные духи, те несколько украшений, что Том разрешил ей надеть…

Карен уже не помнила, кто привел Джо на ту вечеринку в Эджуотере.

Они с Томом стояли в холле, встречая гостей (большинство из них она видела впервые), когда он материализовался в июньских сумерках и был ей представлен.

Споры о том, кто кого первый увидел и кого больше потрясла эта встреча, продолжаются у них до сих пор. Джо говорил, что никогда не забудет ее взгляда, не забудет, как вдруг расширились ее зрачки — это видел только он, — когда она молча умоляла его не разглашать обстоятельств их знакомства в прошлой жизни, не забудет, как на протяжении всего этого мучительного вечера она всячески давала ему понять, что ее брак с Томом, заключенный всего несколько месяцев назад, уже перестал быть счастливым.