— Да.

И врач приступил к своим обязанностям, а раненый, каменно сцепив зубы, чтобы не кричать, напрягся. Но когда принялись извлекать куски кожаной тужурки, боль победила.

Глядя через пенсне, врач ловко вынимал пинцетом клочья шерсти, куски сукна и хромовой кожи… И все это — из грудной клетки!

Боль перешла все границы терпения: она жгла, как расплавленный металл, и словно током пронизывала мозг. Павлу казалось, он Прометей, прикованный к белой скале, и орел в белом колпаке, в пенсне, стальными когтями раздирает его иссеченное тело, доставая по кусочкам сердце.

— А вот и железо!

Павел услышал отчетливый звук ударившегося о посудину металла. Потом этот звук раздался еще и еще. Раненый насчитал пять ударов — значит, пять осколков. Но он ошибся: их оказалось шесть, а ран, включая пулевые, — восемь.

В работу пошла игла.

Шелковая нитка, стежок за стежком, зашнуровывала раны. Игла протыкала живое, и каждая клетка тела отзывалась беспощадной болью.

— Хватит!!

— Все, уже все, — говорил врач, продолжая работу.

Павел кричал, ругался, и вот санитары отпустили его руки, и он, собрав в себе последние силы, рванулся.

— Лежать! — жестко скомандовал врач и устало добавил: — Тебя, майор, отнесут.

Боль утихла не скоро. И тогда навалился сон — тяжелый и долгий, как степная февральская вьюга.

Первым, кого он увидел, раскрыв глаза, был майор Разрядов, в длинном, до пят, байковом цветастом халате, в бинтах, бледный, но веселый.

— Ну как после капремонта?

— Живу.

— Еще бы! Тебя ремонтировал сам профессор Оглоблин.

Раны заживали быстро, а ведь довелось чистить и штопать, считай, всю грудную клетку. Столько «инородных предметов», как выразился профессор, не видел даже он, вернувший в строй тысячи раненых бойцов и командиров.

Майор Гудзь и профессор Оглоблин крепко подружились. Выздоравливающий торопил своего нового друга, чтобы снова попасть на фронт, но тот понимал, что с такими ранениями в строй вернуться немыслимо.

И все же именно профессор Оглоблин вселил в него веру в полное выздоровление.

— Знаю, танкист, где ваши мысли, — ласково говорил профессор. — Поможет вам только спорт.

Майора Гудзя направили на лечение в Москву. После медицинской комиссии его там вызвали в отдел кадров и предложили службу в учебном центре.

— Я прошу послать меня в действующую армию, — заявил он кадровикам. И своего добился.

Перед отправкой на фронт Павел написал профессору: «Раны зажили, как в сказке. Получил новую танковую кожанку. Постараюсь не испортить». Он представил, как, читая эти строки, профессор улыбнется, вспомнит любимую присказку: «Бог предполагает, врач располагает». А может, и другую: «Дважды судьбу не испытывай!» Но судьба на войне — вещь непредсказуемая.

Осенью 43-го года наши войска выходили к Днепру.

На подходе к Днепру в полку оказалось людей меньше, чем в стрелковой роте. Танкисты забыли, когда последний раз спали под крышей, в домашнем уюте. Только загрузятся — и вперед!

Тяжелый танковый полк прорыва, которым командовал теперь уже подполковник Павел Данилович Гудзь, выполнял боевые задачи как полнокровная часть. В полку осталось пять танков, зато это были КБ — машины верные и надежные.

Чем ближе к Днепру, тем упорнее сопротивлялись фашисты. Наши штурмовики буквально выжигали вражеские траншеи. Артиллерия перепахивала доты и дзоты. А поднимется пехота в атаку — ей навстречу кинжальный пулеметный огонь. Его-то принимали на себя КВ, своей броней прикрывая всегда шедшую рядом царицу полей. Каждый метр родной земли отвоевывался гусеницами и штыками.

Наконец сквозь дымы показались разрушенные каменные здания. Это было Запорожье. На широкой реке — от берега до берега — лежала серая бесформенная груда камня — развалины плотины прославленной ГЭС. Из воды выступали камни — днепровские пороги. Наша пехота, выкуривавшая фашистов из «лисьих нор» — углублений, куда не доставали снаряды, — предупредила: за развалинами — «тигры».

Гудзь прикинул: если пехотинцы выскочат на плотину, их в упор расстреляют из танковых пушек. И он принял решение: уничтожить засаду.

После рекогносцировки маршрут был найден: к берегу можно выйти глубоким сухим оврагом. Благо в Приднепровье наступила осень, и дно оврага по крепости не уступало застывшему бетону.

Два танка — в одном из них был командир полка — съехали в овраг. Два, стоя на пшеничном поле, прикрывали их своим огнем, одна машина была оставлена в резерве.

«Тигры» ничем себя не обнаруживали. А из глубины обороны все била и била артиллерия, сизый дым заволакивал пространство — ничего не видать, и только сверху, над головой, как закопченный торец крупнокалиберной гильзы, летел диск солнца.