Пока готовились к загрузке боеприпасов, Тотарчук прикидывал:

— Арифметика простая. Один, говорите, товарищ лейтенант, против восемнадцати? Это округленно по четыре на брата.

— Ох, Тотарчук! — засмеялся Старых. — Ты и танки делишь, как махорку: поровну.

— А что, на вас — десять, на всех — остальные?

— Чудак-человек. Не все, что считается на штуки, делится поровну, — парировал Старых. — Тут, дорогой мой, все восемнадцать, если их, конечно, только восемнадцать, на всех пятерых — и никак иначе.

— Совершенно точно, — ответил Павел, радуясь, что с ним рядом такой понятливый наводчик.

А что касается арифметики, на которую ссылался Тотарчук, от нее отмахиваться нельзя: жестокая реальность настраивала на невиданный по силе удар. И уже заранее напрягались мышцы…

Капитан Хорин по-прежнему считал километры, тонны, литры, снаряды, патроны. В знаменателе были люди и танки. Он, пожалуй, лучше других знал неутешительное для нас соотношение. И еще он знал: позади Москва. Простой расчет был самым безжалостным: да, из такого боя не возвращаются.

Комбат пришел к танкистам, напомнил, что подвезли боеприпасы. Их, правда, мало. Но экипажу разрешено загрузиться как следует.

— Вот, Паша, все, что я могу тебе дать по дружбе, — и добавил: — Не обижайся.

— За что?

— Может, сказал что не так.

— Все так. Спасибо, считать научили…

— Я рад. Только помни: не от бедности мы расчетливы. Отвечать умеем — вот и считаем. Забудем считать — погибнем, — и опять о своем будничном: — Я загляну к артиллеристам. У них две гаубицы, сообразят вам звуковое оформление.

Сопровождаемый автоматчиками, капитан зашагал по опушке. Он ни разу не обернулся, а уходя, не стал прощаться.

Командир экипажа приказал все лишнее из танка убрать. А лишнее известно: вещмешки, плащ-палатки. Поснимали с себя портупеи, наганы переложили в комбинезоны. Танкисты не любят работать в ремнях — мешают. Стали грузиться. Подняли 125 снарядов — преимущественно бронебойные. Тотарчук ухитрился втиснуть 50 дисков с патронами — для пулеметов. Командир приметил: так еще никогда не загружались.

За лесом вспышками обозначала себя передовая. На малом ходу, при тихо работающем двигателе, КВ приблизился. Машину окружили пехотинцы.

— Не в Берлин, случайно?

— В Берлин. И не случайно, — ответил с башни командир экипажа. — Но сначала нам нужно в Нефедьево.

Пехота — в хохот:

— В Нефедьево? Ну и шутники… Да оно уже у немцев! То-то, видим, ползут. Вы б еще фары включили.

Добродушный разговор поднимал настроение, и Павел подумал: «Веселые ребята».

— Перекур! Согреемся! — объявил он. И тут же из переднего люка показалась голова Кирина.

Танкисты и пехотинцы поговорили о том о сем… Да, собственно, ни о чем, но чувство одиночества, которое уже стало невольно закрадываться, исчезло, как озноб в зное костра.

Недалеко отсюда стрелковая рота и взвод саперов из дивизии генерала Панфилова встали на пути фашистских танков. Рота и взвод погибли, но не отступили. Бой длился всего часа четыре, а наступление было приостановлено почти на сутки…

Танкисты вместе с ними шутили и смеялись. Значит, в завтрашнем бою на поддержку пехоты можно будет рассчитывать, не сомневаясь.

Подошел командир стрелковой роты. В сумраке было не разобрать, какой он собою: молод или не очень. Роста среднего, чуть-чуть сутул, а может, это уже привычка — пригибаться.

— Нефедьево отсюда в двух километрах, — сказал он простуженным голосом. — Оно действительно в тылу у немца.

— И все-таки, — настаивал командир экипажа, — нам нужно в эту деревню. Хотя бы на околицу.

— Что вы! Там полно немецких танков, — напомнил командир стрелковой роты. — Подойти не дадут. Даже в такую темень…

— Надо.

В который раз Павел мысленно измерял пространство от окопов до деревни, в которой затаились фашистские танки. Это не полигон, где пристрелян каждый кустик. Чтобы выиграть бой, надо бить наверняка: в упор или хотя бы с минимального расстояния. Впереди речушка. Где берега заболочены, сплошной линии фронта нет. Если танк не завязнет, можно приблизиться. Метров на триста.