Гулин отошел в сторону. Подавляя чувство брезгливости, принялся вытирать о траву испачканные кровью руки. В крови были гимнастерка и сапоги.

— Ранены?

— Что вы, товарищ политрук, — ответил разведчик. — Я его хотел живьем. Подставил нож к горлу, а этот гад меня не понял…

Подходили бойцы, рассматривали первого убитого немца, удивлялись:

— Ну и бугай! На центнер потянет.

Казалось невероятным: как это Гулин справился. Разведчик явно уступал фашисту в весе, но — вот он, результат! — не уступил в умении. Это была первая победа Гулина, и ее восприняли бойцы как свою собственную. Оказывается, врага можно бить даже ножом…

Политрук, слушая приглушенные разговоры, все чаще посматривал на часы. Время немецкого завтрака подходило к концу, и теперь фашисты, сытно поев, продолжают, наверное, выполнять свои обязанности, опять усилив бдительность. Впрочем, это было только предположение. О том, что немцы едят в одно и то же время, ему сказал Куртин, а Кургину — кто-то в полку. И вообще уже давно ходят байки, что фашисты — строгие педанты, все делают по часам, в том числе завтракают, обедают и ужинают. Не вояки, а санаторники!

Кургин пока не вернулся с рекогносцировки. Отряд, пятью группами расположившись у самого болота, ждал командира. Сидели тихо, чувство настороженности обострилось до предела. Политрук это ощущал на себе. И коль Кургин не возвращался, Колосов решил допросить пленного, тем более что рядом был переводчик — немецкий товарищ, боец отряда Эрик Хефлинг.

Пленный со связанными руками и с кляпом во рту лежал под сосной. Он мычал, крутил головой, бился о камень толстым мясистым затылком. Его потную, стриженную под «бокс» голову густо облепила прожорливая мошкара. Хефлинг придирчиво, словно выискивая знакомые черты, рассматривал своего неожиданного земляка-берлинца. Тут же был Чивадзе: этот немец тоже интересовал его не меньше, чем остальных.

— Эрик, ты спроси: зачем он служит Гитлеру?

Хефлинг едко усмехнулся. Подобный вопрос он однажды попытался задать еще в тридцать девятом году, когда оказался в казарме пехотного полка. Спросил, как он считал, человека надежного, бывшего социал-демократа. В тот же день рядового Хефлинга вызвали в штаб, и неразговорчивый пожилой фельдфебель отвел его в карцер.

— Спроси, — настаивал Чивадзе.

— У него кляп, — наконец ответил Хефлинг, продолжая рассматривать немца.

— Никак знакомый?

— Все они, товарищ политрук, знакомые. Все на один стандарт, как пряжки ремней. Этот, например, уже негодяй законченный.

— Почему?

— Я его слышал. В малиннике… Нацист. Разрешите, я его расстреляю?

— Он, товарищ Хефлинг, пленный, — уточнил политрук и пояснил: — Пленных Красная Армия не убивает.

— Но он же фашист!

— Вполне может быть… Завтра подойдут наши, и мы его сдадим кому следует. А пока пусть ответит на вопросы. Освободите ему рот. И предупредите: крикнет — смерть.

Хефлинг перевел. Немец энергично закивал головой, но, как только ему вынули изо рта кляп, тут же потребовал, чтобы развязали руки, иначе русские комары лишат его рассудка.

Руки ему развязали, но на вопрос: «Какое подразделение и в каком количестве охраняет узел?» — отвечать отказался, а Хефлинга обозвал предателем.

Пришлось снова ему вязать руки и затыкать рот. При этом Хефлинг так стянул ему запястья, что фашист застонал от боли и с ужасом понял, что смерть он примет не от советского комиссара, а от немца в красноармейской форме

— Товарищ политрук, разрешите, я его…

— Он пленный. Мы не имеем права, товарищ Хефлинг…

И все же политрук понимал, пожалуй, лучше других, что правота на стороне Хефлинга. Но он понимал и другое: рейдовый отряд представлял собой Советское государство, даже здесь, в тылу врага, — а значит, и здесь советские законы нерушимы. Он хотел, чтобы и враги видели, какая она, Красная Армия.

По ответу, высказанному официально и сухо, и по выражению лица Хефлинга политрук чувствовал, что боец не желал следовать букве закона. Ведь сами фашисты не признавали никаких правил: жгли и убивали как им заблагорассудится! Командир роты вермахта, в которой имел несчастье служить Хефлинг, уже задолго до войны не уставал твердить: «Если мы не уничтожим русских, то русские уничтожат нас». И фашисты жгли и убивали.

Теперь он знал одно — и с этой мыслью отправлялся в рейд: фашистов нужно только истреблять, даже пленным позволять жить лишь до тех пор, пока с них не снимут допрос. Непримиримость к фашистам Эрик Хефлинг вынянчил в себе не под впечатлением чьих-то рассказов: он видел их зверства сам.

Только в девятом часу от Кургина вернулся разведчик Кирей. Он передал приказ: всем взводам, за исключением четвертого, выдвинуться к дороге. Взвод сержанта Амирханова — резерв.