Нифель отпустил Зиновия.

– Живи, чушок, пока живется. А про парашу не забывай…

Так началась его новая жизнь, весь смысл которой вдруг свелся к одной-единственной, но позорной в этом мире обязанности – убирать и чистить сортир за каждым, кто справит в нем нужду. А камера вмещала в себя без малого тридцать человек, считай, целый взвод, если по армейским понятиям. Жаль, что понятия здесь были совсем другие, гораздо более злые и извращенные. Дембеля со своими замашками отдыхали…

Зиновий понял, что по злой воле мерзкого Нифеля он попал в разряд парашников, униженных арестантов, чье положение лишь ненамного лучше «обиженных» и «неприкасаемых», то есть «петухов», которые присутствовали в камере в двух экземплярах. Этих вообще за людей не держали – в них плевали, их пинали по поводу или без, над ними извращались. Но и к Зиновию относились не лучше. Его не били, им не пользовались, но с ним никто не общался, никто не приглашал за свой стол. Одним словом, он стал изгоем, которого чурались даже самые затравленные личности из арестантской среды…

Но в один прекрасный день все вдруг изменилось. Зиновия вдруг позвал к себе сам Осьмак, тот самый камерный авторитет, который как бы заступился за него. Это был прожженный лагерной жизнью мужчина с желтым и сухим, как у мумии, лицом. И взгляд был как у египетского сфинкса – каменно-холодный, неживой. В знак благоволения он предложил Зиновию присесть на табурет возле своей шконки.

– Что ж ты, Зина, не сказал, что тебя Волосатиком кличут, а? – спросил Осьмак с упреком, который никак не отразился на его лице.

И взгляд все такой же безучастный. Только в голосе угадывались мягкие нотки.

– Ну, то на воле было, – пожал плечами Зиновий.

– На воле ты шары с Лесничим катал.

– Было дело.

– И Черняка знаешь.

– Видел.

– Черняк – большой человек. Его слово много значит. А он слово за тебя сказал. Малява пришла, браток. И сказано там, что ты нормальный пацан. Но ты же не пацан, Волосатик. Ты – шнырь позорный. Как же ты опустился до такой жизни, а?

Зиновий ничего не сказал. Лишь обреченно пожал плечами.

– Плохи твои дела, Волосатик. Своим тебе уже никогда не стать. Но с параши мы тебя снять можем. Да, пацаны? – смотрящий обвел взглядом своих пристяжных, присутствующих при разговоре.

Никто из блатных не проронил и слова. Все мрачно и неприязненно смотрели на Зиновия. Никто не хотел давать ему шанс.

– Видишь, не принимает тебя братва. А с параши мы тебя все же снимем.

Осьмак снова взглянул на своих.

– Так надо, братва. Черняк сказал. Волосатик мента умочил. Конкретного мента, который братве кровь портил. Я-то думал, ты дедушку лопатой прибил. А ты мента разменял.

– Э-э, ну это уже другой базар, – сказал блатарь по кличке Рубел.

– Мусора увалить – святое дело, – вторил ему Нифель.

– А ты чо, в натуре легавого вмокрил? – спросил Вертун.

– Ну, так вышло… – пожал плечами Зиновий.

Он не хотел брать на себя чужую вину даже перед лицом отъявленных уголовников. Но в этом он видел возможность вырваться из тех унизительных тисков, в которые зажала его тюремная жизнь. Если убийство опера поднимет его престиж, то почему не взять его на себя? Ведь он же не на допросе, вокруг такие же арестанты, как и он сам.

В тот же день Зиновия переместили на другую шконку – подальше от туалета. Но и это было далеко не самое почетное место. Блатные не захотели с ним якшаться, но и унижать перестали. А обычные заключенные перестали его чураться и даже стали приглашать к столу.

Зиновий не стал блатным, но к этому он ничуть и не стремился. Блатная романтика его не привлекала. Ему достаточно было просто жить. Так, чтобы его не били и не обижали…

Его не били, не унижали. И он хотел так жить дальше, как обычный безликий арестант по заведенному в тюрьме распорядку. Подъем в шесть утра, долгая очередь к сортиру и умывальнику, тухлая каша на завтрак, вонючая баланда на обед, часовая прогулка, допросы, встречи с адвокатами, свидания по пятницам. Но разве ж это жизнь? Жалкое существование…

Вчера Зиновий получил первую передачу от мамы. Сало, печенье, конфеты – все это, конечно, порадовало. Но самое большое удовольствие доставили сигареты «Прима» – россыпью, в целлофановом пакете, но количеством, как говорится, «завались». Ох, и накурился он вчера на радостях! Так накурился, что на предложенный сегодня «БАМ» с фильтром смотреть не хотелось. Но все же Зиновий взял сигарету. Закурил. Нервы шалят.

– В камере освоился? – спросил Горбунцов.

– Да так, – неуверенно кивнул Зиновий.