От доктора на Перхушу сильно и приятно пахнуло спиртным.

— Барин, там такое... — тряхнул головой Перхуша. — Лучше вам и не смотреть.

— Дурак! Скотина ты! — Доктор надел пенсне, шагнул, морщась, глянул на скособоченный самокат, всплеснул руками. — И что ж ты за скотина такая?!

Перхуша молчал.

— Ско-ти-на!

Сильный голос доктора загремел меж заснеженных елочек.

Перхуша отошел от него к передку самоката, встал, шмыгая носом.

— Надо же уродиться эдакой скотиной... — Хромая, доктор заковылял к нему, остановился, глянул.

И замер, подняв брови.

Прямо перед самокатом из-под снега торчало что-то. Сначала доктору показалось, что это вывороченный пень старого дерева. Но приглядевшись, он различил голову мертвого великана. Своим правым полозом самокат въехал ему в левую ноздрю.

Доктор заморгал, не веря своим глазам, приглядываясь: горка, на которую они влетели, была не чем иным, как трупом большого, занесенного снегом.

Забыв про боль в колене, Платон Ильич шагнул к самокату, наклонился. Огромная, застывшая голова со спутанными волосами, морщинистым лбом, густыми, бровями от удара слегка очистилась от снега. Полоз исчезал в ноздре мясистого носа. Луна серебрила снежинки в бровях, на ресницах и волосах гиганта. Один мертвый глаз был полон снега, другой же, полузакрытый, пристально и угрожающе смотрел в ночное небо.

— Господи... — пробормотал доктор.

— То-то и оно... — обреченно кивнул Перхуша.

Доктор присел рядом с головой, смахнул рукой снег с запорошенного глаза. Он тоже был полуприкрыт. Рот прятался в заснеженной бороде, над ним нависал нос самоката. В торчавшем из снега ухе великана поблескивала увесистая медная серьга в форме и в размере двухпудовой гири.

Доктор осторожно потрогал гирю. Потрогал громадный застывший нос с нечистой, грубой и угреватой кожей. Обернулся. Перхуша стоял с таким выражением лица, словно самокат въехал в ноздрю его родного, давно потерянного брата.

Доктор расхохотался и опрокинулся на спину. Смех его зазвенел между елей. Лошади ответно и беспокойно заржали в чреве самоката. Это вызвало у доктора новый приступ хохота. Он хохотал, ерзая спиной по снегу, хохотал, сверкая пенсне и разевая мясистый рот.

Перхуша стоял, как мокрая галка. Потом стал цокать языком. И тоже заулыбался, затряс своей несуразно большой шапкой.

— Мастер ты, Козьма! — Отсмеявшись, доктор вытер заслезившиеся глаза.

— Да уж, угораздило... Говорю, барин, не поверит никто, коль расскажем.

— Не поверят! — тряхнул малахаем доктор.

Он встал, отряхнулся. Хромая, отошел назад, глянул:

— Метров шесть дылда... Угораздило его здесь коньки отбросить.

Перхуша заметил большой, круглый, занесенный снегом предмет возле трупа великана. Он толкнул предмет ногой, сбивая снег. Под снегом показались прутья корзины. Перхуша смахнул с них снег рукавицей: сверкнуло стекло. Он очистил предмет от снега. Им оказалась большая трехведерная бутыль толстого зеленого стекла, оплетенная прутьями.

— Вот оно что... — Перхуша смахнул снег с широченного горлышка, понюхал. — Так и есть, барин. Водка!

Он ударил по вмерзшей в наст бутыли, вышиб ее, перевернул. Из горлышка ничего не вылилось.

— Выпил всю, бродяга, — укоризненно заключил Перхуша.

— Выпил, — согласился доктор. — И дал дуба прямо на дороге. Вот она, дичь наша русская...

— Хоть бы под елочку прилег, — почесал свою задницу Перхуша и понял, что сказал глупость: только под столетнюю ель и мог бы прилечь этот гигант, а не под молоденькие елочки, стоящие вокруг.

— Напиться и рухнуть на дороге... Бред! Русский бред! — усмехнулся раскрасневшийся доктор, достал портсигар и закурил последнюю папиросу.

— А главное — тем самым полозом-то, барин, врюхались, — почесывался и шмыгал носом Перхуша. — Как бы он не того...

— Чего? — не понял доктор, пыхтя папиросой.

— Полоз-то тот самый, что давеча треснул.

— Да ты что? Тот же? Вот черт! Так чего ж ты стоишь?! Выезжай из этого дуролома!

— Щас, барин...

Перхуша заглянул к лошадям, уперся в самокат, зачмокал:

— А ну, а ну, а н-ну!

Фыркая, лошади стали пятиться. Но самокат даже не стронулся с места. Перхуша понял, в чем дело, заглянул под самокат, обидно цокнул языком:

— Висим мы, барин. Протяг за снег не цепляет.

— А ну-ка... — Дыша перегаром, забыв про колено, зажав в зубах папиросу, доктор уперся в самокат. — А н-ну-ка!

Перхуша уперся тоже. Самокат заходил ходуном, но голова великана не отпустила полоз.

— Застрял... — выдохнул Перхуша.

— В носу! — воскликнул доктор и снова расхохотался.