Шрифт:
— Право! — подтвердил Палтусов и опять сел на кушетку, подложив под себя ноги.
— Да объясните!
— Дело самое простое… Получил доверенность на распоряжение капиталом.
— Большим?
— В несколько сот тысяч.
— И что же?
— Распорядился по своему усмотрению… на это имел право… Доверительница умерла в мое отсутствие… Наследник пристал к горлу — давай ему все деньги… А у меня их нет.
— Как же нет? — изумленно переспросил Пирожков.
— Так, в наличности нет…
— Но вы можете доказать.
— Вот что, дорогой Иван Алексеевич, — начал горячее Палтусов и подался вперед корпусом, — взбесился я на этих купчишек, вот на умытых-то, что в баре лезут, по-английски говорят! Если б вы видели гнусную, облизанную физиономию братца моей доверительницы, когда он явился ко мне с угрозой ареста и уголовного преследования! Я хотел было повести дело просто, по-человечески. А потом озорство меня взяло… Никаких объяснений!.. Пускай арестуют!
— Но зачем же? — Пирожков присел к нему на кушетку и взял его за руки. — Зачем же так, Палтусов? Что за бравада? Вы же говорили мне вот в этом самом кабинете, что купец — сила, все прибрал к своим рукам…
— Посмотрим, кто кого пересилит… Тут ум надо, а не капиталы.
— Ум!.. Но, Андрей Дмитриевич… к чему же доводить себя?
— Да ведь я уже под сюркупом… Обязался подпиской о невыезде…
— Что же вы теперь делаете? Какие меры?
Пирожков расстроенно глядел на Палтусова. Тот пожал ему руку.
— Добрая вы душа, сочувственная. Не бойтесь. Я волноваться не желаю. С адвокатом я виделся. Выбрал не краснобая, а честного чудака… Я вижу… вам хочется подробностей. Зачем копаться в этих дрязгах? Для меня — это партия в шахматы… На одном осекся, на другом выплыву!..
Что-то новое слышалось Пирожкову в звуках голоса Палтусова. Ему сделалось не по себе. Точно он попал в болото и нога ступает на зыбкую кочку.
— Ха, ха, ха! — разразился Палтусов. — Полноте… Говорю, выплыву. А если вы увидите, что я в этой кулаческой Москве сам позапылился, — вы забудете, что у вас был такой приятель.
— Ну вот, ну вот! — возразил Пирожков, встал и в недоумении заходил по кабинету.
Палтусов посмотрел на стенные часы.
— Иван Алексеевич! — окликнул он. — Знаете что, не засиживайтесь. Я, по моим соображениям, жду сегодня архангелов.
— Каких?
— Следователя или полицию. Уходите. Коли надо будет куда-нибудь съездить, к адвокату, что ли, — дам вам знать; только не стесняйтесь… Прямо откажите.
— Полноте! — вырвалось у Пирожкова теплой нотой.
Он решительно не знал, как ему говорить с приятелем. Через пять минут он вышел.
На улице он перебирал про себя, какое чувство возбуждает в нем Палтусов, и не мог ответить, не мог сказать: "Нет, он честен, это разъяснится".
Ему показалось на повороте к Чистым прудам, что в пролетке проехал полицейский офицер со штатским.
XVII
Больше трех недель, как Анна Серафимовна ничего не слыхала о Палтусове. Она спрашивала Тасю. Та знала только, что он куда-то уехал… Надо было решиться — разрывать или нет с мужем. Рубцов продолжал стоять за разрыв. Голова уже давно говорила ей, что она промахнулась, что она только себя разорит, если будет заведовать делами Виктора Мироныча.
Но не одни дела. Когда же наступит полная законная воля? Неужели обречь себя на вечное вдовство или махнуть на все и жить себе с «дружком». Да где он, этот дружок? И его нет!
За эти дни она исхудала, под глазами круги, во рту гадко, всю поводит. Но она не хочет поддаваться никакой "лихой болести". Не таковская она!
Анна Серафимовна собралась ехать в амбар. Вошла Тася в шляпе и кофточке. Это не был еще ее час.
— Вы слышали, — выговорила она с расстановкой, — Андрей Дмитрия…
Станицына побледнела. Сердце у ней точно совсем пропало.
— Что?
— Посадили его.
— Посадили!..
Анна Серафимовна не могла прийти в себя.
— За политическое?
— Нет.
Тася замялась.
— По какому же делу?
— Я не знаю хорошенько… Говорят про… растрату какую-то… После смерти Нетовой открыли…
— После Нетовой?
Она все сообразила. Но быть не может! Это не такой человек!
Рука ее протянулась к Тасе. Они обнялись. Анна Серафимовна поцеловала ее горячо.
— Это так что-нибудь, — порывисто заговорила она. — Он не мог…
Обе сели.
Тася прильнула к ней. Ей захотелось признаться этой «купчихе» в том, что до тех пор она считала неловким рассказывать.