Какой трюк она выдумала, чтобы обойти условия отцовского завещания? Рассчитывала ли она на то, что там не было никакого предписания на случай, если Роберт и я остаемся бездетными? Эту возможность отец не принял в расчет. Когда-то Олаф рассказывал, что отец смеялся по этому поводу.

«Прежде, чем допустить, чтобы все досталось государству, Миа гарантированно вспомнит, что она женщина, даже, если она должна будет сделать, для этого, искусственное оплодотворение», — должен был он сказать. Но если и я теперь умру, получается, что отец абсолютно напрасно ломал себе голову. Тогда, возможно, вступал в силу законный порядок наследования, прежде, чем государство смогло бы нажиться. Хороший адвокат, определенно, мог здесь что-нибудь сделать. Возможно, достаточно было запереть меня в психиатрическую клинику и назначить опеку.

Мне было дурно. Лучше всего я бы спустилась вниз, к гаражу, пока еще было время. Я могла бы сесть в свою машину и куда-нибудь уехать. Запасной ключ Волберт у меня не забрал. В какой-нибудь кабак, где я могла привести свои мысли в порядок и прийти к какому-то выводу. Бутылка водки, чтобы разогнать тошноту и заполнить пустоту внутри.

А Серж сказал в моей голове: «Ты допьешься до чертиков, Миа. Продолжай так дальше. Когда-нибудь и у Роберта кончится терпение. Я, на его месте, давно бы уже запер тебя в психушку».

В четверть четвертого забрали мою машину. Я спустилась вниз и смотрела, как ее грузили на буксировочный автомобиль. Потом я снова сидела в своем Ателье, с бутылкой водки из кладовой. Она была не достаточно холодной, а на вкус — как застоявшаяся вода. Я ждала, чтобы моя голова наполнилась туманом, но не чувствовала абсолютно ничего, только сидела и пила один стакан за другим и рассматривала следы резца на сером камне. В бесформенной колоде было что-то такое безысходное, что я с трудом могла это выносить.

В конце концов, я больше не могла выдержать и позвонила Олафу. Я должна была услышать знакомый голос. Дома я его не застала. Я попробовала позвонить в контору и мне повезло. Это должно было быть около пяти и Олаф был не один. У него была полиция. Может быть, только поэтому он был таким отстраненным. Он сказал, лишь, как он сожалеет о том, что случилось с Робертом и пообещал зайти, если он сможет это устроить. Твердым обещанием это не прозвучало.

Все эти годы мы действительно хорошо понимали друг друга. Олаф, как и я, остался один. У него были, конечно, то и дело, любовные похождения, но ничего серьезного. Он больше не хотел вступать в постоянные отношения, как он часто говорил. Иногда поступал очередной намек на мои шрамы и пластическую хирургию. Иногда приходило приглашение на ужин. И иногда Роберт шутил об этом. «Я думаю, он все еще ждет тебя, Миа. Не хочешь еще разок об этом подумать?».

Внезапно я поняла, что у Олафа тоже был мотив, решительно лучший, чем у Изабель. Теперь его соперник не стоял у него на дороге. Теперь я была одна и возможно готова, отмерить три важных шага: сначала брачное заведение, потом его постель, а спустя девять месяцев — родильное отделение. Слишком старой для того, чтобы родить ребенка, вероятно, я еще не была. С этим справлялись, уже, и более старшие. А общий ребенок, открыл бы для Олафа прямой доступ к состоянию, величину которого, он мог сейчас только регулярно контролировать.

Но он не был тем, кто идет по трупам, для достижения цели. Он был и не особенно жаден к деньгам, ему было достаточно собственных доходов. И ему не хватало чего-то трудно уловимого, что составляет натуру игрока. А это нечто неуловимое являлось всенепременным условием. У Олафа не было никакого интереса вырабатывать — как он выражался — сейсмологический нюх на мельчайшие экономические сотрясения. И, кроме того, они с Робертом очень хорошо понимали друг друга, он был для моего брата другом, проявлявшим отеческую заботу. Именно так можно было это охарактеризовать.

В семь часов я пошла в зал. Я больше не рассчитывала, что придет Олаф. Было тихо, абсолютно тихо. Фрау Шюр ушла сразу после полудня. По субботам она обычно уходила в это время. Я спрашивала себя, было ли Изабель сейчас страшно. Одна, с беспомощно прикованным к инвалидной коляске, мужчиной.

Непредсказуемая — так она часто описывала меня в последние недели. Она использовала этот оборот только для того, чтобы настраивать Роберта против меня. Но теперь я была именно в том настроении, чтобы предоставить доказательство ее утверждению. Вероятно, она знала это. Когда я, после полудня, видела ее в окне, она производила очень неуверенное и боязливое впечатление.

Фрау Шюр оставила в холодильнике обычное блюдо с холодной закуской и салат. Я не была голодна и не была больше уставшей или пьяной. В моей голове гудело уже не от водки: это был голос Роберта, заставлявший вибрировать каждый нерв.

«Сейчас, соберись, наконец, Миа. Прекрати этот театр. Послушай меня». Я его тогда не послушала, зато Серж. С такой бедой, замечание Волберта полностью выпало у меня из памяти. Я заказала такси и попросила отвезти меня в «Сезанн».

Было около восьми. Бар еще не был открыт. Я вызвонила Сержа из его квартиры. Он удивился при виде меня и, очевидно, не собирался пригласить меня внутрь. Мне пришлось буквально оттолкнуть его от двери.