Небо темнело, и уже разгоралась в нем первая звезда.

Палач заявил:

— Ну, все — кончаем. Сейчас вырву ему сердце.

Один глаз Творимира еще видел, а вот обрывки волос стали совсем седыми. Разодранный рот спекся, но все же он смог его раскрыть…

Палач подошел. И тогда Творимир выдохнул:

— Больше не будет ни боли, ни навести. Я хочу, чтобы была только Любовь. И я не хочу, чтобы в этом мироздании кто-то страдал. Не надо никакого ада, ни для кого. Пусть все злое сгинет без следа, будто, и не было его никогда. Ни одного злого чувства, ни крапинки боли — ни сейчас, не через тысячу веков; ни даже, когда погибнет сама бесконечность. Одно сильное, ясное чувство Любви для всех. И для всех эта простая, великая радость. Для всех прощение. — и он потянулся к палачу. — Я для тебя прощение. И тебя я люблю, как брата. Спасибо, за то, что ты есть. И ты не будешь страдать. Слышишь — возрадуйся: все боли, все войны остались позади, и это навсегда, навсегда. Слышишь?.. Как же хорошо. Как же я люблю тебя, и всех, всех. И, пожалуйста, полюбите все друг друга, также как я люблю вас, и меня полюбите. Как же хорошо сейчас будет. Как же хорошо…

Палач едва ли разобрал половину слов, но и то, что он услышал, заставило его вздрогнуть. А затем он исполнил то последнее, что должен был исполнить — он разодрал раскаленными клещами, почерневшую, изуродованную грудь Творимира и вырвал оттуда сердце.

Из самого сердца заструился, мягко обвился вокруг рук палача серебристый стебель. Такой же стебель поднялся из груды пепла, там, где сожгли Анну и бессчетное множество иных людей.

Два этих стебля устремились навстречу друг другу…

А Творимир тянулся к палачу, к убийце своему, и шептал:

— Любви для всех — и для тебя… Люблю, Люблю…

И тогда палач преобразился. На месте его стояла Анна…

Ни железной платформы, ни жара, ни холода. Ни города, ни толпы, ни палача. Ни боли… Ничего этого не было, и Творимир знал, что уже никогда не вернется.

Вокруг ласково вздыхало что-то безбрежное, а он стоял на коленях перед Анной. Ее, озаренный тихим лазурным светом лик, воплотил в себе все самое прекрасное, к чему стремился Человек.

И Нежность, и Вечная Материнская Любовь жили в ее лике.

Творимир смотрел на нее, и счастливо улыбался.

А потом он спросил:

— Скажи — это навсегда, или же — это только видение моего затухающего разума? Пройдет ли еще немного времени, и все погрузиться в ничто; или…

Он не договорил, вздохнул.

А она ему ничего не ответила.

КОНЕЦ.