— Р-у-х-н-у-л-о!!!

Вопль наблюдающий потонул во всё нарастающем сначала свисте, потом рёве, потом грохоте от которого закладывало в ушах; Алёша ожидал, что будет сильный толчок, но… сила удара была так велика, что весь тот тридцатиметровый костяной гриб на котором он находился, и который был не больше чем мельчайшей пылинкой на вершине ребра лежащей, был сорван с десятками иных «грибов», и в воздухе развалился, наполнив воздух безумными бумагами, механизмами и человечками; Алёша летел, крутился вместе с отчаянно брызжущей искрами половиной наблюдательного прибора — потом понял, что держаться за него бесполезно, выпустил, и половинка эта вскоре взорвалась…

Поблизости пролетали фигурки, но могучими ветровыми потоками их разносило в разные стороны; вот понеслись исполинские костяные склоны, из них вырывались ядовито огненные клубы, прорезались многометровые трещины, но Алёша едва ли их замечал — он даже и не осознавал, что падает, в голове билась одна мысль: "Ведь это же моих прибытием вызвана гибель этого мира. Ведь столько продолжался заведённый порядок, и именно в ту ночь, когда я появился… Где же, где же это было совершено?.."

Вскоре стала нарастать раскалённая, бурлящая поверхность, и Алёша, увидев перед собою эту страшную смерть завопил, закрыл лицо руками и… был подхвачен Олиной лёгкой ручкой.

— Алёша, Алёшенька — возвращайся же! Скорее!..

— Что, уже?! — вскочил он, еще ничего не видя. — Я же просил не тревожить меня подольше! Оставьте меня, оставьте!

— Алеша. — Ольга схватила его за руку и приблизила к нему лицо. — Алеша, на нас напали…

— Что?! — теперь Алеша услышал с улицы какие-то крики, и подбежав к окну, увидел разбойников — они, сжимая в руках факелы и мечи, бежали к стенам.

Один из разбойников надрывался так громко, что его, наверное, слышали и осаждавшие:

— Быстрее на стены! Это Дубградский воевода пришел со своим войском! Готовьте кипящую смолу!..

Но всё же и кричало и бежало к стенам не так уж много: большая часть, напившись на пиру, уже почувствовало действие растворённого в вине снотворного — в это время их как раз усиленно поливали ледяной водой, но тщетно — из залы подымался такой храп, что был слышен и в комнате.

Вот, чуя беду, заметался из угла в угол Жар, он несколько раз толкнул Алешу, зовя за собой. Затем в комнату ворвались полные отчаянья и злобы крики со стен:

— Подмога нужна! Да где ж они?!!! Неужто спят ещё?!!! Да тут дружина в полном сборе!..

— Ну вот — всё тоже самое!.. Всё боль, боль, боль! — скривился, стеная Алёша. — И так мучительство сплошное, и здесь! Все рубят, все в безумие мечутся, а зачем?! Оленька, чего ради?..

— Я не…

— Оленька, пожалуйста, не говори, что не знаешь. Ведь в тебе мудрость — ты можешь рассудить, что их к этому мученичеству ведёт. Ведь так просто, так естественно жить в счастье…

— Да — ты правильно говоришь. Жить, как мы прежде жили — просто. Алёшенька, ведь мы же ничего-ничего не хотели тогда, помнишь. А люди — они же не понимают, что не могут чем-либо владеть, потому что итак уже владеют Всем. А они — завладевают одним, хотят большего, врагов наживают, борются, ещё большее хотят, ещё страшнее, напряженнее борение. Эти их желания — это как ветер в буре, а они — снежинки; они — несчастные, они, безликие, но такие прекрасные. где-то в глубинах своих несутся — играют в эти страшные игры. Им бы только понять, что надо просто остановиться, просто успокоиться, хорошие чувства испытать — и будет так хорошо… Но нет же, Алёшенька! — по щекам её катились слёзы, а в чёрных, огромных очах великая боль, великая скорбь и жалость, сострадание звёздами сияли. — …Но нет — они не смогут преодолеть ветра своих привязанностей, и они, люди-снежинки побегут-полетят к стенам, и там встретятся с иным вихрем, и… растают…

И тут со стороны стен, раскалённым, пылающим копьём ворвался, заполонил комнату мученический, из многих глоток вырвавшийся вопль. Это подошли к стенам первые ряды, приставили лестницы, стали взбираться, а на них из десятков котлов опрокинули кипящую смолу; и вот теперь, кому повезло — были уже мертвы, а кому нет — со слезшей кожей, с обваренным мясом, извивался под этими стенами, заходился в вопле, и не помнил уже ни воеводу, ни разбойников, ни жизнь свою; но была только боль, и этот тянущийся и тянущийся вопль…

— Оля, ведь должен быть какой-то выход…

— Если бы я знала…

— А знаю: выход есть. Между тем, что происходит здесь, и Там есть некая связь. Ведь там тоже заливали раскалёнными костями…

— Что?..

— Расскажу как-нибудь потом… Потом стали падать… — и в это время часть стены действительно была пробита тараном. — …Оля — ведь тот мир был ещё более закостенелым, нежели этот, но что-то разом, вместе с моим пришествием, изменился. Восстание это… От тех ям, из которых ничтожнейшие выбирались всё началось?

— А в это время в нескольких десятках метрах люди с тёмными от ненависти глазами, бешено рыча, исступлённо рубили друг друга; уже умирающих, израненных, ногами топтали, потому что не могли остановится — эти люди снежинки… Вот подул колдовской вихрь чувств, и в другом месте снова хлынула смола — под стенами валялись молодые парни с выжженными лицами — либо мёртвые, либо навсегда изуродованные — их вопль впивался в городок разбойников.

— Ах да! — Алёшин лик просиял.

Он понял, и в этот же миг — бешеной, ледяной злобой вцепился в сердце медальон; со страшной силой грудь сжал… Это был сильнейший из всех приступов — Алёша, схватившись за грудь, катался по полу и дико, истошно выл. Оля пыталась поцеловать его, приласкать, а он, выгибаясь, волком выл: