На прибытие немецкого офицера, однако, Ахвледиани не рассчитывал. Этот лейтенант, если сравнить с сопровождавшим его советским капитаном, имел такой независимо-властный вид, что у Ахвледиани из-за инстинктивного отвращения невольно вырвался вопрос о том, как прошла поездка и не слишком ли холодно было в пути.

Хахт пропустил иронию мимо ушей.

— О нет, господин майор, мне дали прекрасный тулуп. — И, словно находясь у себя дома, он снял офицерский тулуп и повесил его на гвоздь. — Вот только ноги замерзли…

Ахвледиани слегка наклонился к нему. Ноги светловолосого немца были обуты в потрепанные, но начищенные до блеска офицерские сапоги с высокими голенищами. Форма также выглядела аккуратной, хотя была несколько заношена.

— Разве у вас нет валенок?

— Нет! — послышался почти обиженный ответ.

— Я одолжу вам на первое время свою пару. У меня их две.

— Буду весьма признателен господину майору.

— Обедать будете всегда здесь, — продолжал Ахвледиани после того, как капитан вышел. — Я имею в виду, когда мы не будем в разъезде.

— Прекрасно. — Хахт предложил майору сигарету, дал ему огня и, опустившись на перевернутый ящик, прислонился спиной к теплому горну.

Майор внимательно рассматривал его. Погоны лейтенанта сверкали, а на груди вместе с другими наградами красовался Железный крест. Черно-бело-красная повязка на рукаве с надписью «Свободная Германия» как-то совсем не шла к этой форме. На какой-то момент майор почувствовал себя неудобно и пожалел, что принял от лейтенанта сигарету.

Хахт догадывался, что майор ему, видимо, не доверяет, но это его не шокировало. Он и не рассчитывал, что его примут здесь с распростертыми объятиями. Кроме того, это недоверие майора он относил не столько к своей личности, сколько к своему чину. Русские, он понял это за последние месяцы плена, по своему горькому опыту обязаны были так относиться к немецким офицерам. В лагере для военнопленных ему самому приходилось наблюдать, как страшно обижались офицеры, когда лагерное начальство путало их фамилии и делало из Паулюса Саулюса, но он видел, как эти офицеры издевались над теми, кто решил начать борьбу против гитлеровского фашизма.

Именно поэтому на вопрос майора о причинах, приведших его в ряды Союза немецких офицеров, он ответил прямо:

— Убеждение, что против гитлеровской клики необходимо бороться. Я происхожу из старого офицерского рода. Мой отец… — Хахт запнулся: стоит ли майору рассказывать, по каким причинам его отец стал противником Гитлера? Однажды на допросе его уже обвинили в дешевой попытке выдать себя за сына «антифашиста». К тому же позицию Конрада фон Хахта здесь доказать совершенно невозможно.

Ахвледиани насторожился. Старый офицерский род?

— Какой чин у вашего отца? — спросил он.

— Генерал-полковник.

— Воюет на советском фронте?

— Нет, — поспешно возразил Хахт, — служит в управлении кадров в Берлине.

«Пожалуй, большой разницы здесь нет, — подумал Ахвледиани. Когда же он узнал, что Хахты являлись крупными землевладельцами, его неприязнь к лейтенанту еще больше возросла. — Присылают какого-то феодала, понимаешь, представителя реакционной касты! Вот и попробуй этого папенькиного сыночка включить в свою группу!»

Дружелюбие, которое он до сих пор пытался изобразить на своем лице, исчезло. Довольно резко майор спросил:

— Как вы попали в плен?

— Во всяком случае, не добровольно, если вас интересует именно это, — несколько заносчиво ответил Хахт. Ему было неприятно — уже в который раз! — подвергаться допросу. — Меня ранило под Харьковом в марте прошлого года. Ожоги по всей спине до правого бедра.

— Были в госпитале?

— Да. Удовольствие ниже среднего. Приходилось все время лежать на животе. К тому же жуткие боли.

Ахвледиани махнул рукой. Подробности о пребывании в госпитале его сейчас не интересовали.

— Потом вы находились в лагере для военнопленных? Чем занимались там?

— Сначала ничем, если не считать того, что я с удовольствием читал книги из лагерной библиотеки.

— И какие именно книги вы читали?

— Все, что попадало под руку. — Хахт снова оживился. — Шекспира, например. Я всегда считал его интересным писателем, потому что он не сентиментален. «Преступление и наказание» Достоевского, «Зеленый Генрих» Келлера. Да мало ли чего? Даже Горького и Генриха Манна… «Анти-Дюринг» Энгельса. Интересная вещь. А с каким юмором он разоблачает своих противников! Мне понравилось!

— Когда вы попали в лагерь?

— В конце июня.

— Как вы отнеслись к созданию Национального комитета?

Этот вопрос неприятно задел лейтенанта. Он затрагивал такие глубины, от которых тот охотнее держался бы подальше. Но лейтенант взял себя в руки.

— Господин майор, вы должны понять: свергнуть Гитлера — это одно дело, но направить винтовки против офицеров… — Он покачал головой. — Государство, которое отказывается от кадровых и квалифицированных командиров своей же армии, обрекает себя на самоубийство. Конечно, коммунисты думают об этом по-другому… Но я не коммунист, господин майор, я — офицер.