— Национальный комитет убежден в том, — продолжал Зейдлиц, — что вы, находясь в частях Второго Украинского фронта, проводите очень важную пропагандистскую работу среди соотечественников, а мы, со своей стороны, не желая оставить вас в эти трудные дни одних, решили помочь вам, так как здесь идет речь о жизни восьмидесяти тысяч немецких солдат. — Затем генерал Зейдлиц перешел к практическим вопросам согласования действий уполномоченных комитета на местах с работой делегации.

Неожиданно перед Виктором словно из-под земли появился Толик.

— Виктор Андреевич, — возбужденно прошептал паренек, — вас срочно вызывает майор!

Виктор быстро вышел на улицу, и по дороге Толик рассказал ему, что был с разведывательным заданием в самом котле.

Оказалось, что паренек многое увидел. В нескольких населенных пунктах он заметил скопление артиллерии и машин. А в одном селе, сидя в укромном месте, он стал невольным свидетелем того, как гитлеровцы расстреливали своих же солдат, по-видимому дезертиров. В другом месте фашисты загнали в церковь человек семьдесят или восемьдесят местных жителей, которые подозревались в том, что помогали партизанам. Местное население было этим очень обеспокоено — опасались, что фашисты их всех там уничтожат. Пробравшись поближе к полевому аэродрому, расположенному недалеко от Корсунь-Шевченковского, Толик собственными глазами видел, как гитлеровские офицеры вытащили из самолета раненых, чтобы самим улететь из котла.

— Да ты настоящий чертенок! — Виктор дружески похлопал паренька по плечу.

Майора Виктор разыскал в полуразрушенной крестьянской хате. Кипиани сидел на единственном сундуке, оставшемся в доме из мебели. У противоположной стены между двумя солдатами стоял немецкий офицер, капитан лет сорока. Проходя мимо него, Виктор заметил, что руки у офицера связаны за спиной.

Показав на сундук, майор пригласил Виктора сесть, а затем сказал:

— Это капитан Шредер. Он утверждает, что якобы мы всех пленных мучим и убиваем. — А потом по-русски сказал Виктору: — Когда его брали в плен, он вел себя словно сумасшедший, вот почему пришлось связать ему руки. Он требует, чтобы я убил его выстрелом в затылок, чем, по его утверждению, мы и занимаемся. — Майор махнул рукой. — Поговорите с ним, быть может, вам повезет.

Повернувшись, Кипиани увидел наконец Толика, который вошел в помещение вслед за Виктором. Быстро написав какую-то записку, майор отправил с ней паренька в штаб.

Когда паренек ушел, Виктор с облегчением вздохнул.

— Рядом со мной, — обратился майор к пленному офицеру, — сидит уполномоченный Национального комитета «Свободная Германия» рядовой Шенк, бывший солдат вашей армии. Возможно, он вам кое-что лучше объяснит, чем я. Отвечайте на все его вопросы.

— Я с изменниками не разговариваю! — презрительно выдавил из себя капитан.

Виктор смерил пленного внимательным взглядом.

— А я не собираюсь разговаривать с убийцей, — произнес Виктор, но, опомнившись, продолжал: — Вы наверняка должны знать семьдесят вторую пехотную дивизию, на участке которой на днях случилось следующее: группа солдат-эсэсовцев танковой дивизии «Викинг» зверски расстреляла сорок одного русского пленного из ста тридцати человек. И только решительное вмешательство в эту расправу командира дивизии полковника Хоона помешало эсэсовцам расправиться с остальными. Как вы, господин капитан, назовете этих людей?

Пленный отвернулся к окну, а Виктор продолжал, но уже совершенно спокойно:

— А как вы назовете военное руководство, которое, не владея стратегическим искусством и не имея должного военного опыта, с помощью фальшивых обещаний толкает целую армию на верную смерть, хотя заранее знает, что никакого успеха оно иметь не будет?.. Это измена, господин капитан, не так ли? — Не отрывая взгляда от пленного, Виктор продолжал: — А ваше командование, господин капитан, уготовило этой армии, попавшей в окружение, не что иное, как участь шестой армии, разгромленной под Сталинградом. Разве это не измена? Я думаю, что это самое настоящее предательство…

Офицер задрал вверх подбородок, словно ему вдруг стал тесен воротник френча, и посмотрел на Виктора, который был одет в советскую форму, мрачным взглядом.

— Германия… Что вам за дело до Германии, к которой вы повернулись спиной? Разве я не прав?

— Нет, конечно. Я ушел из рядов вермахта, но не покинул своей родины! Напротив! Если бы судьба моих товарищей была безразлична мне, то я дожидался бы конца войны в каком-нибудь лагере для военнопленных, а не был бы здесь…

Тщетно пытался Виктор убедить капитана в том, что немецкие солдаты, взятые в плен войсками Советской Армии, не будут расстреляны, что обращаться с ними будут согласно Женевской конвенции о военнопленных. Капитан, казалось, не слушал Шенка, продолжал упрямо молчать. И только тогда, когда Виктор упомянул о приезде генерала Зейдлица, который в настоящее время беседует с немецкими военнопленными, капитан Шредер заинтересовался и спросил:

— Значит, это правда, что о нем говорили? Генерал фон Зейдлиц… — И капитан замолчал.

— В Национальный комитет входит не один он, там очень много офицеров. Возможно, что вы знаете кого-нибудь из них… — Виктор назвал несколько фамилий.

— Прекратите! — перебил его пленный. — Неужели вы думаете, что я этому поверю?

— Тогда поговорите сами с генералом Зейдлицем, если разрешит майор. Генерал расскажет вам, что в Национальный комитет вошли евангелические и католические священники, писатели, люди самых различных профессий. Генерал лучше, чем кто-либо другой, знает людей, которые, можно сказать, вдохнули жизнь в это движение, ну, например, бывшие депутаты рейхстага от Коммунистической партии Вильгельм Флорин, Эдвин Хернге, Вильгельм Пик, Вальтер Ульбрихт, руководитель профсоюзов Антон Аккерман.