Против них направили для подавления один из самых лучших и дисциплинированных легионов Империи — десятый Фиванский легион. Те приехали в Галлию и вдруг узнают, что их посылают против единоверцев. Они отказались. Восстания в римской армии в то время были постоянно, легионы восставали запросто, а в легионе сорок тысяч человек вместе с обслугой (десять тысяч бойцов и там обслуга, вспомогательная часть … в общем, сорок тысяч человек) отказались подчиниться начальству. И они знали, что им за это полагается казнь через десятого — децимация. Но вместо того, чтобы поднять восстание, они положили копья свои и мечи и сказали: «Воевать не будем!»

Ну, — что ж? Через десятого, выйди, выйди, выйди! Отрубают головы.

— Пойдете воевать?

— Не пойдем.

Еще раз, — через десятого… и еще раз! Весь легион без сопротивления дал себя перебить. Они сохранили воинскую присягу и свою дисциплину. Они дали слово — подчиняться, они подчинялись, но не против своей совести. Совесть была для них выше долга. [266] Праздник есть такой Сорок тысяч мучеников — это как раз в память о десятом Фиванском легионе.

Вы понимаете, какой такой был страшный подъём (пассионарности. — Ред.), и он сломал систему Римской империи. Это очень интересная вещь.

Можно ли сказать, что это был социальный протест? Отчасти да. Но почему этот социальный протест проявился только в Восточной части Римской империи, где порядки были совершенно одинаковые с Западом? Он был в Малой Азии, в Египте, в Сирии, в Палестине, гораздо слабее в Греции, очень слабо, и совершенно не чувствовался ни в Италии, ни в Испании, ни в Галлии. А порядки были одни и те же, и люди были одни и те же.

Кончилось дело тем, что во время очередной междоусобицы, после отречения Диоклетиана, [267] его преемники — Константин и Максенций — схватились между собой. И Константин, чувствуя, что у него войск меньше (он командовал галльскими легионами, а Максенций стоял в Риме), он объявил, что даст христианам веротерпимость. [269] И позволил начертать на своем знамени вместо римского орла крест. Много легенд с этим связано, но нас интересуют не легенды, а факты. А факт заключался в следующем: небольшая армия Константина разгромила огромную армию Максенция и был занят Рим. Когда союзник Константина, владевший Востоком, — Лициний — с ним поссорился, то небольшая и менее боеспособная армия Константина разгромила армию Лициния. Лициний [270] сдался при том обещании, что ему будет сохранена жизнь. И, конечно, его казнили. Он негодяй и мерзавец был редкостный.

В чем тут дело? Я думаю, что тут дело в том, что все христиане, которые служили в войсках, знали, что это их война и что они идут за свое дело, сражались с удвоенным рвением. То есть они сражались не только как солдаты, но и как сторонники той партии, которую они защищали. Овладевшая их умами идея толкала на смерть, но толкала, естественно, только пассионариев. Инертных людей никакая идея никуда не толкает. Идея защиты язычества никого никуда не толкала, а были ведь люди талантливые и люди, которые защищали язычество — философ Плотин, [271] философиня Ипатия, [272] такие люди, как Прокл, [273] Либаний, [274] Ямвлих [275] — они были по таланту ничуть не ниже, чем гностики и Отцы Церкви. [276]

Но эти новые (христианские. — Ред.) идеи вначале, пока на них не обращали внимания, сплотили вокруг себя пассионариев, и они победили. Константин, не ставший христианином, тем не менее, дозволил своим детям креститься. И христиане оказались во главе Империи. Тогда уже язычники оказались в положении плохом, то есть имели ограничения в прохождении службы. К этому все и сводилось — на хорошую работу не брали.

Но поскольку пассионарность была, и она продолжала расти… (ничего не слышно на пленке, так как Л. Н. подошел к графику «Изменение пассионарности в системе» и показывает фазу подъёма пассионарности. — Прим. ред.), и поскольку это — пассионарные люди, то они мечтали действовать, а действовать стало где? — Негде. И — деятельность эта стала проявляться в таких довольно уродливых формах.

Началось это все еще с Константина. Константин сказал, что, конечно, он Церковь допускает. Соборы допускает, чтобы они собирались и обсуждали, но он, как император, желает присутствовать на этих Соборах, [277] для того чтобы смотреть, чтобы не было какого-нибудь государственного непорядка. А он же язычник, его нельзя было допустить, тогда ему дали чин дьякона, с тем чтобы (правда, все-таки самый младший чин), чтобы на этом основании он имел право быть допущен на Собор. [278] Император всей Империи! Ну, Константин был человек практичный, он сказал, что ему все равно. А христиане африканские, наиболее горячие, заявили: «Ничего подобного! Какое дело Императору до Церкви! Мы сами по себе, он сам по себе! В гражданских делах мы ему подчиняемся, а к нам пусть не лезет!»

Это кричал епископ, то ли дьякон Карфагенской церкви — Донат. И отсюда его последователей называли донатисты. [279] Так как умеренные были, как всегда, в большинстве, — то программа Доната не прошла и создала Первый раскол в христианской церкви. Донатисты заявили, что новый порядок их не устраивает, — мученической-то смерти уже нет. Поэтому они создали такие группы или банды, которые ходили по дорогам около Карфагена, там, в Африке, находили какого-нибудь приезжего путника, окружали его и говорили: «Убей нас во имя Христа!»