Невозможно было представить себе, чтобы Николас оказался способен на подобное хитроумие. Терзаясь сомнениями, Юлиус неохотно принялся рыться в памяти. Ему на ум пришел один случай.

— В Милане… Именно Гастон дю Лион рассказал нам с Николасом о банкротстве. И тогда… — он осекся.

— И что тогда? — переспросил лекарь.

— Медичи. Люди Медичи уже ждали нас. Они полностью оплатили нам все долги месье Жаака. Деньгами или товаром. А также вернули не оплаченный месье Жааком товар. Николас еще прежде продал им долговые расписки. Банк Медичи гордился тем, что избежал потерь, поскольку… поскольку их заранее предупредили о банкротстве.

— Вот именно, — подтвердил Тоби. — Николас велел мне сказать пушкарю в Пьяченце, что Жаак де Флёри не станет забирать заказанное оружие. Более того, я должен был попросить Агостино не отправлять пушки в Женеву, даже когда они будут готовы.

— Чтобы они спокойно лежали и дожидались нас, когда падет банк де Флёри, — промолвил Грегорио. — Юлиус… Ты говоришь, что был с Николасом в Милане, когда туда дошли известия о банкротстве. Как Николас воспринял все это?

— Он был в ужасе, так же, как и я. Из-за смерти демуазель Эзоты и всех этих разрушений. Он…

— Что? — спросил Тоби.

— Разбил кувшин, — неловко закончил Юлиус.

— Но испытывал ли он удивление, — пожелал уточнить Грегорио, — по поводу банкротства? По поводу тех денег, которые перечислили ему Медичи?

И в памяти Юлиуса всплыла та жаркая ночь в Милане. И головы в огромных шапках, качающиеся взад и вперед над листами бумаги, густо исписанными цифрами. И Николас, безмолвно сидящий рядом. Тогда Юлиус полагал, что это лихорадка так измотала его.

— Нет. — И помолчав добавил: — Я уверен, он не желал зла демуазель Эзоте.

Неожиданно Грегорио поддержал его:

— Я тоже не думаю, что он желал физически причинить вред месье Жааку. Во время того поединка он лишь оборонялся.

Юлиус не ответил. В конце долгого утомительного путешествия, после убийства двоих человек, — что доказывает это нежелание нападать? Возможно ли такое? Возможно ли после подобного долготерпения такое возмездие. Этот длинный, неприметный, мстительный путь ведущий к разрушению, — неужели именно таким образом Николас желал самоутвердиться? После долгого молчания, Юлиус, наконец, промолвил:

— Он защитил Асторре. Он ведь мог оставить его деньги в Женеве.

— Возможно, он нуждается в Асторре, — заметил на это Тоби. — Но он не защитил Феликса.

— Нет! — яростно воскликнул Юлиус. — Я в это не верю!

— И он нуждается в демуазель, — продолжил лекарь, словно и не слышал. — По крайней мере, для начала. Точно так же, как, для начала, он нуждается и в нас самих.

Грегорио покачал головой.

— Постой. Я думаю, ты заходишь слишком далеко. Я плохо знаю Николаса, но готов поклясться, что он искренен в своем добром отношении к демуазель и к Феликсу. На прошлой неделе эти чувства были заметны нам всем.

— Разумеется, — поспешил отозваться Юлиус. — Боже правый, Тоби, ты же видел его при Сан-Фабиано. Дело ведь не только в лихорадке. И я видел его, когда он услышал о размерах несчастья в Женеве. Он почти не раскрывал рта всю дорогу до Брюгге, и до сих пор еще не пришел в себя. Разве он смог бы чувствовать нечто подобное, если бы был таким чудовищем, каким ты пытаешься его представить?

— Угрызения совести? — усмехнулся Тоби. — Ему нет еще и двадцати. Это его первая проба сил. В следующий раз, вероятно, он расставит ловушки поаккуратнее. Вопрос в том, желаем ли мы сидеть и ждать, пока это случится? Ведь это может оказаться любой из нас. Намеренно или — если вы милосердно желаете оставить возможность для сомнений, — случайно. Сперва я принял его за невинного простака, отягощенного невероятным интеллектом и способного натворить любых глупостей. Я полагал, что мы с вами сможем держать его в узде. А теперь предположите, что он не столь уж и невинен. Представьте, что он прекрасно сознает, что делает, и идет к цели именно таким путем?

Наступило молчание. Юлиусу ничего не хотелось говорить. Он до боли стиснул пальцы, пытаясь вообразить, как Николас делает все эти ужасные вещи. А затем у него это получилось. И даже с легкостью.

— Но ведь никаких доказательств нет? — заметил Грегорио.

— Доказательства в руках дофина или герцога Миланского, — отозвался Тоби, — но едва ли они тебе хоть что-то расскажут.

— И что ты намерен делать? — обратился Юлиус напрямую к лекарю.

Руки Тоби лежали на столе неподвижно. Губы были поджаты, а взгляд устремлен на противоположную стену. Он открыл рот и без предупреждения чихнул.

— Храни тебя Господь, — сказал Юлиус.

К его удивлению, лекарь пошел красными пятнами. После чего внезапно объявил:

— Я остаюсь. Если он уже свернул на ложный путь, то я уверен, что смогу перехитрить его. Если же нет, то сумею его удержать. Не думаю, что кому-то из нас сейчас грозит опасность. Он нуждается в нас. Однако что я сделаю непременно, так это предупрежу Марианну де Шаретти.

— Я тоже останусь, — заметил Юлиус. И, помолчав, добавил: — Возможно, демуазель все знает.