Это лучшая шутка вечера, решили гильдийцы. Они были готовы к скандалу с шотландцами, к судебной тяжбе, к долгим разбирательствам, — и вот перед ними служанка, которая вовсю развлекается с этим здоровенным, вечно улыбающимся болваном Клаасом, который служит у Марианны де Шарети, а сейчас явно нарывается на очередную порку.

Еще большой вопрос, судя по реакции красавчика Саймон: уж не положил ли глаз на девчонку и сам благородный шотландский лорд? Что-то он весь позеленел… И нож блеснул у него в руке, как будто он вознамерился пустить его в ход.

Возможно, недотепа Клаас подумал о том же самом, потому что, внезапно дернувшись, вскочил, выбрался из-под мехов, метнулся мимо собаки и двоих парней, которые стояли и потешались над ним, через проход, вокруг колонны, вверх по ступеням, через весь дом, к выходу во двор. Торговцы и дознаватели из гильдии проводили его громким хохотом, а кто-то дружески хлопнул Меттенея по спине. Только теперь, похоже, вельможный Саймон пришел, наконец, в себя и тоже рассмеялся, сунул кинжал в ножны и подозвал собаку:

— Ну, так чего же мы ждем? Этот подлец заслужил хорошую трепку, и он ее получит!

Остальные вмиг догадались, чего он добивается. Шутка была отменная, — и впрямь не годилось заканчивать ее так быстро. Подмастерье Клаас, великий любовник, забрался очень далеко от своего чердака в доме Шаретти. Самое меньшее, что они могли сделать для оскорбленного Меттенея, которого, тем паче, могли ожидать теперь новые хлопоты, если служанка понесет, — это изловить парня и заставить его пожалеть о содеянном. С воплями и завываниями они устремились прочь из подвала, оставив Меттенея разбираться с девчонкой наедине.

Бедой беглеца, конечно, был запах лисьих и оленьих шкур, и остаточный аромат убитых кроликов. И все же ему нельзя было отказать в изобретательности. Он обогнул площадь святого Иоанна, во мгновение ока миновал миссию английских торговцев, а затем пробежал прямиком через их таверну. Англичанам очень не по вкусу, когда кто-то проливает их пиво, опрокидывает карточные столы и разбрасывает кости… Еще больше они рассвирепели, когда по пятам за беглецом в зал влетела целая толпа, включая и тех, кому совсем ни к чему было видеть, сколь высоки ставки в игре. К этому времени к гончей Саймона присоединилась еще одна собака.

Когда они, наконец, пробились к черному ходу, Клаас уже исчез, но выразительно покачивалась калитка, ведущая на улицу Виноделов, и оба пса истошно лаяли перед ней, поэтому, преследователи распахнули ворота и бросились через двор к двери, которую, любезно, но не слишком осмотрительно отворил им приземистый лысый господин в просторных одеждах, — слишком просторных, и как раз на высоте собачьих зубов…

Никто не стал его утешать. Не прислушиваясь к предостережениям более осведомленных спутников, торговцы и дознаватели протолкались мимо, вслед за Саймоном. Из коридора они попали в гостиную, а затем в целый лабиринт комнатенок, где, словно в раю, не было ничего, кроме белых облаков и розовых ангельских тел. Здесь обнаружились еще несколько членов торговой гильдии, повитуха, несколько городских советников, глава канцелярии, настоятель собора, две монашенки и отливщик колоколов с мышцами, словно якорные цепи.

В облаках пара не было видно никакого подмастерья, да, впрочем, никто его пока и не искал. Двоим преследователям не повезло оступиться на скользких плитах, и они рухнули прямо в купальню, оглушенные жарой, шумом и визгом завсегдатаев. Все остальные, выбравшись наконец на улицу, в объятия сентябрьской ночи, теперь вполне могли бы и отправиться по домам, если бы не Саймон, с перекошенным от злости лицом устремившийся прочь, с тремя или четырьмя лающими псами.

Они последовали за ним и вскоре были вознаграждены, завидев, как этот негодный мальчишка, доставивший им столько хлопот, бежит в темноте к причалу и вниз по ступеням к воде. Мгновение спустя закачалась одна из длинных барок, привязанных там, и начала выплывать на середину канала, направляясь в сторону Дамме.

Задержавшись ненадолго на ступенях, Саймон развернулся, вновь выбрался на набережную и вместе с собаками побежал к следующему мосту, а за ним — задыхающаяся толпа торговцев и дознавателей, к которым добавились пара-тройка любопытных горожан и привратник из купальни.

Как бы старательно ни греб подмастерье, он был в лодке один, а та оказалась слишком широка, чтобы перебегать с борта на борт. Барка неловко подплыла к мосту, как раз в тот самый миг, когда шотландский лорд выбрался на парапет, взмахнул руками и прыгнул.

Должно быть, вонь он почувствовал еще в полете. Прежде чем рухнуть на дно барки, он уже понял, что ждет его внизу. Но сперва он врезался в мальчишку, который уронил в воду весло; затем милорд Саймон приземлился, не удержал равновесия и рухнул в какую-то кучу, которая отозвалась протестующим хрустом, хлюпаньем и странным повизгиванием, а также волной отвратительного зловония. Запах исходил из вздувшихся животов и мочевых пузырей издохших кошек и собак города Брюгге, а также свиней из монастыря святого Антония, которых каждую ночь вытаскивала из воды эта мусорная барка.