— Ты даже не представляешь, как ты мне помогла. Не знаю, что бы я без тебя делала. Только благодаря тебе я находила в себе силы вставать по утрам и кое-как переставлять ноги. Но сейчас мне лучше, и тебе пора…

Я не могу продолжать, захлебнувшись собственными словами.

Райли улыбается.

— Мама говорила, что рано или поздно ты отправишь меня обратно.

Я смотрю на нее, не понимая, что это значит.

— Она сказала: когда-нибудь твоя сестра наконец повзрослеет и поступит так, как надо.

И тут мы обе закатываемся хохотом. Мы смеемся над абсурдностью всей ситуации. Над любимой маминой фразой: «Когда-нибудь ты, наконец, повзрослеешь и…» — вписать нужное. Мы смеемся, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу и смягчить боль расставания. Смеемся, потому что это так чертовски приятно.

А когда наш смех стихает, я смотрю на Райли и говорю:

— Ты ведь будешь иногда заглядывать, чтобы сказать «привет»?

Она качает головой и отводит глаза.

— Вряд ли ты сможешь меня увидеть. Ты ведь не видишь маму и папу.

— А Летняя страна? Там я смогу тебя увидеть?

Я думаю про себя: можно пойти к Аве, попросить, чтобы она научила меня снимать щит. Чтобы можно было навещать Райли в Летней стране, ни для чего другого! Она пожимает плечами.

— Не знаю. Не уверена. Но я постараюсь послать тебе какой-нибудь знак, чтобы ты знала, что у меня все в порядке.

— Какой знак? — пугаюсь я, увидев, что Райли уже начинает становиться прозрачной. Я не ждала, что это будет так скоро. — Откуда я узнаю, что это от тебя?

— Узнаешь, не волнуйся!

Она улыбается, машет рукой на прощание и растворяется в воздухе.

Как только Райли исчезает, во мне что-то ломается. Я реву в три ручья — хоть и понимаю, что поступила правильно, а все-таки хочется, чтобы не было так чертовски больно. Какое-то время я сижу, скрючившись, на диване, вспоминаю, что сказала Райли об аварии — что это не моя вина. Я очень хочу ей верить — и не могу. Я знаю, что это неправда. В тот день оборвались четыре жизни, и все из-за меня.

Из-за дурацкого свитера цвета морской волны.

— Я куплю тебе другой свитер, — сказал тогда папа, и наши глаза встретились в зеркальце заднего вида. Две пары глаз одинакового голубого оттенка. — Если сейчас вернуться, мы как раз попадем в час пик.

— Это мой любимый свитер! — ныла я. — Нам их выдали в лагере! В магазине такого не купишь.

И я надулась, чувствуя, что победа близка.

— Он тебе действительно позарез нужен?

Я кивнула. Папа, вздохнув, покачал головой и повернул машину. Наши взгляды снова встретились в зеркальце, и в эту секунду на дорогу выскочил олень.

Я очень хотела поверить в то, что говорила Райли, и приспособить свое сознание к этой новой точке зрения. Но, поскольку я знаю правду, вряд ли мне это когда-нибудь удастся.

Вытирая слезы, я вдруг вспоминаю слова Авы. Если с сестрой мне надо было попрощаться, значит, с Дейменом — не надо?

Я оглядываюсь на леденец с запиской, который я положила на стол, и ахаю: конфета превратилась в тюльпан.

Огромный блестящий красный тюльпан.

Я бросаюсь к себе в комнату, ставлю на кровать лэптоп и запускаю поисковик.

На страничке, посвященной языку цветов, нахожу вот что:

«В девятнадцатом веке каждому цветку приписывали определенный смысл. Из цветов составляли целые послания. Вот несколько значений…»

Я прокручиваю алфавитный список, ища глазами слово «тюльпан», и у меня перехватывает дыхание, когда я читаю:

«Красный тюльпан — вечная любовь».

Для смеха я нахожу «белые розы» и начинаю громко смеяться.

«Белые нераспустившиеся розы — сердце, не знающее любви; сердце, неспособное любить».

Теперь я понимаю, что Деймен все время испытывал меня. Он хранил про себя свою огромную, потрясающую тайну и не знал, как мне рассказать — приму ли я такую перемену в своей жизни или прогоню его прочь.

Флиртуя со Стейшей, он хотел вызвать у меня хоть какую-нибудь реакцию, чтобы подслушать мои мысли и понять, как я к нему отношусь. А я так хорошо научилась врать себе практически во всем, что в результате запутала нас обоих.