Опрометью бросаюсь обратно, хватаю удочку и закрываю дужку. Осторожная подсечка удается — я ощущаю большую массу сидящего на крючке карпа. Леска, однако, продолжает разматываться, хотя тормоз установлен жестко и визжит на всю округу. Удилище согнуто в дугу. Карп взял курс на корягу у противоположного берега и рвется к ней с удивительным упорством. Изо всех сил стараюсь завернуть его, и, наконец, это удается.

Теперь карп движется прямо на меня, так что я едва успеваю подматывать леску, стремясь не потерять с ним контакта. До берега остается метров десять. Вдруг резкий поворот, завихрение, и карп бросается вдоль каменной насыпи дамбы.

Дзинь! — то ли слышу, то ли чувствую рукой знакомую вибрацию лески, попавшей на „шип“. Неужели конец? Но нет, борьба продолжается, он все еще здесь, на крючке, и я отпускаю тормоз, а при очередном повороте почти совсем ослабляю леску.

Кажется, прошла уже целая вечность, а карп все ходит и ходит кругами где-то на глубине. И все же чувствуется, что он понемногу утомляется, что он уже не так боек, как в начале.

Бросаю взгляд на часы: идет тридцатая минута вываживания. Усиливаю давление, и вот противник оказывается у самой поверхности. В нем никак не менее полупуда! Еще немного — и он мой. Глотая воздух, он скользит к подсаку. В ярких лучах утреннего солнца его бок отливает золотом, и при виде этой картины я забываю обо всем на свете.

Карп уже в подсаке, когда я теряю равновесие и лечу в воду головой вперед. Вынырнув, не чувствую в руках ни удочки, ни подсака. Карп ушел! Протираю глаза и вижу, что удочка зацепилась катушкой за ветку кустика, склонившегося над водой. Вылезаю кое-как на берег и с бьющимся сердцем хватаю удилище. Из воды показывается сетка подсака, и, судя по тяжести, в ней должен быть карп. Так оно и есть. Когда я вытаскиваю подсак на берег, оказывается, что мой трофей запутался в сетке первым лучом спинного плавника — „шипом“ — и именно это помешало ему расправиться с леской и улизнуть.

С замиранием сердца слежу за тем, как стрелка десятикилограммового безмена уходит за последнее деление шкалы и упирается в ограничитель. Через полчаса в рыболовном магазине весы показывают одиннадцать килограммов — мой абсолютный рекорд и самый крупный карп, пойманный в этом водоеме за последние годы. И теперь, двадцать лет спустя, я могу добавить, что он по-прежнему остается самым памятным карпом моей рыболовной карьеры».

Последний рассказ в этой главе принадлежит перу одного из классиков русской рыболовной литературы — И. Т. Плетенева. Драматические события, которым он посвящен, происходили в 1894 году на реке Сейм недалеко от Курска:

«Въ тотъ день вечеромъ я не охотился, ограничившись хорошею засыпкою корма на привад. Пораздумавъ немного, я ршилъ на картофель поставить сомовый шнурокъ изъ 18-ти нитокъ китайскаго сырца; это уже столь основательный шнурокъ, что я не в состояніи его быль порвать.

На другой день я слъ на привад съ 8-ми часовъ утра, имя въ виду, что рано все равно бора нтъ. Передъ этимъ только что прошелъ сильный дождь; покатые берега такъ сдлались скользки, что по нимъ не было возможности ступить шагу. Доставь соломы, я положить ее подъ сиднье и ноги; кое-какъ устроился. Бросилъ на удочки горсть гороху и дв горсти ржи.

Больше часу простояли удочки въ спокойном состояніи. Замчаю, что въ крайней удочк, на картофель, конецъ удилища какъ-будто дрожитъ, потомъ начинаетъ склоняться къ вод и вдругъ сильнымъ движеніемъ, шлепнулся въ воду.

У меня сердце упало. Господи, что-то будетъ!

Схватываю обими руками удилище, поднимаюсь на ноги и не замчаю в сует, что переступилъ съ соломы на мокрую землю около самой воды. Въ это время сазанъ съ такой силой рванулся отъ меня, что я не успл отдаться назадъ и полетелъ въ воду.

При такой катастроф удилище само собою ушло изъ рукъ, да и не до сазана тутъ было, когда нырнулъ съ головою.

Кое-какъ выцарапался уже въ заливчик, гд привязывалъ рыбу, но высокіе сапоги были полны водою, платье все промокло до тла… А между тмъ вижу я, какъ мое удилище заныряло и направилось къ противоположному берегу рки. Значит, сазанъ на крючк… Но какъ его взять? Побжалъ я на свою дачу, отстоявшую отъ привады саженяхъ въ 200, переодлся, надлъ сухое блье, перемнилъ сапоги, выпилъ стакань водки, перекусить хлбцемъ, и на лодк отправился догонять своего непріятеля.

Удилище служило маякомъ. Подъзжаю къ нему, берусь за конецъ, но сазанъ длаеть аллюръ въ сторону, сгибаетъ удилище такъ, что оно начинаетъ трещать; я бросаю сазана на произволъ судьбы, даю ему возможность уходиться, а самъ неотступно слдую за нимъ на лодк; едва онъ остановился, я опять берусь за удилище, но сазанъ на это отвчаеть мн ломовымъ натискомъ.

На бду пошелъ дождь с холоднымъ втромъ; руки стынуть отъ мокраго удилища, самъ начинаю мерзнуть и промокать, а сазанъ, хоть умри, не поддается. Чтобы согрться, я усиленно работаю весломъ, но силы скоро покидають меня; я отощалъ отъ голода, обезсиллъ отъ волненія, допекають меня втеръ и дождь, — меня начинаетъ забирать лихорадка.